Гипервентиляция

Юнги заводит Чимина в свою квартиру, крепко сжимая за руку, чтобы он ненароком не упал, поднимаясь на пятый этаж. Дом у него всё же не новый, лифтов нет, а Чимин не в самом трезвом состоянии, так что Юнги рассудительно решает перестраховаться. Чимин еле удерживается на ногах, согнувшись у дверного проёма, пока Юнги заботливо снимает с него шапку и стягивает шарф. Такое ощущение, что алкоголь полностью выветрился из организма, потому что Чимина медленно, но верно жгучей волной настигает осознание: он находится в квартире Юнги. Мог ли он просто допустить мысль о возможности такого развития событий чуть раньше? Отвечать на этот вопрос почему-то совсем не хочется. Чимин осматривается, пока Юнги снимает с себя верхнюю одежду. Квартира у него, судя по всему, совсем старая — пошарпанные стены в бело-синюю полоску повидали немало. Наверное, ковёр постелили посреди комнаты лишь за тем, чтобы пол не скрипел. — У тебя так… тихо, — Чимин улыбается, прислушиваясь к звуку размеренного хода старых часов на стене, маленькая стрелка которых застыла на стёртой по неизвестным причинам цифре два. В тишине хочется утонуть, как в облаке мягкого одеяла холодным утром. Вставать в такие моменты совсем нет желания, и кажется, что можно пролежать весь день в постели, а после — умереть от счастья. А у Юнги будто вся квартира тишиной и спокойствием пахнет и время здесь словно остановилось. — Правда? Чимин кивает и по-хозяйски проходит вглубь незнакомой квартиры, будто прежде бывал в этом месте много раз. Всё кажется чертовски знакомым, Чимин думает, что он Юнги чуть больше узнаёт, к нему ближе становится, собирает его образ по кусочкам, просто побывав в его доме. Не всяких ведь к себе приглашают. Квартира пусть и старая, но Чимин не мог не заметить её опрятности. Кажется, Юнги трепетно относится к этому месту. В гостиной царит порядок, если, конечно, не брать во внимание письменный стол. Чимин замечает огромный книжный шкаф до самого потолка, доверху заваленный книгами — совсем новыми и очень старыми, со стёртыми обложками, потускневшими от солнца. — Я не знал, что ты так много читаешь. — Это мамины. Она обожает книги. Я, наверное, прочитал около трети из того, что находится на этих полках. Чимин заранее относится к матери Юнги с предельным уважением. Просто потому, что она воспитала такого сына, не оставила. И вырос Юнги во всех отношениях замечательный, такой, какого любить хочется. Чимину так спокойно и хорошо, что он сам себе не верит. Ведь не бывает так, чтобы из-за молчаливого присутствия одного человека забывались переживания, которые волной накрывают его в моменты эйфории. Но всё происходит в действительности, по-настоящему: они проходят на кухню, Чимин садится на табуретку, подобрав под себя ноги, Юнги ставит чайник на газовую плиту. А вокруг — совсем рядом, где-то на подкорке сознания, под кожей — тишина. Совершенно правильная и нужная. И Юнги — слишком уютный и домашний — заваривает чай для Чимина, низко напевая что-то себе под нос. И возвращение в холодную реальность кажется чем-то далеким, тем, что произойдёт когда-нибудь потом, не с ним. Хочется остаться здесь, дома, и целую вечность слушать тишину. — А вот и чай, — Юнги ставит перед Чимином чашку, на которой ровными буквами «Любимому сыну» выведено. Тут по обеим статьям промах: Чимина сложно назвать «любимым» и сын он ничейный. На чашке у Юнги изображён тигрёнок. Отчего-то Чимину кажется, что эта деталь очень важная, что без неё уже не получится никак, что её нужно обязательно сохранить в памяти, а потом раз за разом прокручивать в голове и думать-думать-думать. — Тебе не бывает здесь одиноко? Целая квартира, насквозь пропитанная прошлым, семьёй, а ты тут один живёшь. Чимин говорит о Юнги, но думает о себе. Он, по правде говоря, по-другому не умеет, у него просто не получается. Разве он в этом виноват? Юнги задумывается. Ответить сразу не выходит. — Наверное, нет. Это может прозвучать странно, но я счастлив, что моя семья не осталась в этой квартире. Здесь никогда не было места для всех нас. После развода родителей стало легче всем. Мама и младший брат переехали в Тэгу, ближе к родственникам, а отец… Честно, понятия не имею, где его носит. Он пропал сразу после суда, мы не видели его два года. Знаешь, я даже рад, что он исчез. В детстве мне так хотелось, чтобы он просто испарился по щелчку пальцев, будто не было его вовсе, а потом это произошло, только вот… поздновато. Когда на губах Юнги появляется вымученная улыбка, Чимин покрывается испариной и холодеет изнутри. Как у него — безмерно тёплого и простого — может быть так искалечена душа? А ведь Чимин никогда об этом не задумывался. Пусть он и знал что-то о нелёгкой судьбе Юнги, он и помыслить не мог, как тот страдал, будучи ребёнком. Интересно получается: Чимин лишился детства из-за матери, а Юнги — из-за отца. — Я рад, что теперь всё хорошо. Мне жаль, что тебе и твоей семьей пришлось такое пережить. Чимин говорит искренне, что называется, от чистого сердца, потому что с Юнги только так и получается. Неизвестно, что хуже: жить в вечном страхе, но хотя бы любимой с семьёй под боком, или быть совершенно одиноким, но не знать того ужаса, которым жил маленький Юнги? — А что насчёт тебя, Чимин? Юнги не спрашивает о чём-то конкретном, будто просит говорить о том, что идёт само собой, из души. И Чимин, к своему удивлению, выдаёт, почти не задумываясь, после секундного молчания: — Я всю жизнь окружал себя людьми, но не мог до них дотянуться. Я не знал, что бывает по-другому, поэтому мне казалось, что всё в порядке, пока я остался совсем один. Никого рядом не осталось, представляешь? — Чимин говорит слишком бодро, привычно улыбаясь, но глаза его выдают — в них усталость и осколки давней боли отражаются. Юнги видит. Всё видит, но молчит. А Чимин продолжает: — Мне было пятнадцать, когда умерла бабушка. Тогда я понял, что как раньше уже не будет, потому что все ушли: мамы у меня никогда не было, отец занимался своей семьёй, а друзей я не заводил. Знаешь, как здорово просто иметь возможность быть нужным кому-то? Я всю жизнь старался быть хорошим, чтобы меня любили, а когда маленьким был, то и вовсе считал, что если буду прилежно себя вести, то мама обязательно пожалеет о том, что бросила меня, и вернётся. — Чимин, любовь заслужить нельзя. Она, если вдруг возникает, то только просто так. Если человеку нужна причина, чтобы любить другого, по-настоящему ли это? Чимин это вроде бы знает, но понять не может. Ему внезапно становится больно почти физически. Потому что невыносимо слышать от Юнги такие вещи. Чимину не суждено этого ощутить, он так никогда не сможет. Разве бывает так, чтобы любили просто так? Очевидно, для Юнги бывает, и в этом его преимущество перед Чимином, потому что получается, что он во всех отношениях его лучше. Чимин искалечен, Чимин фальшив, а Юнги другой — он живой и настоящий, с ним легко, он играть не умеет, даже не пытается. Он смог выбраться из дна, а Чимину там жить. — Чимин, прошлое тебя когда-нибудь сломает, если ты его не отпустишь, ты ведь это понимаешь? — Юнги устало отпивает чай, затем мучительно пронзительно на него смотрит, ожидая ответ. — Но разве стыдно скучать по прошлому, когда в настоящем у тебя почти ничего не осталось? Легко потеряться в человеке, когда у искалеченной нехваткой тепла и любви души никого не остаётся. Чимин смотрит на Юнги и понимает, что видит себя и полную свою противоположность одновременно. А что с этим делать он не знает.

***

— Почему ты раньше не говорил, что у тебя целая коллекция старых компакт-дисков? Чимин с интересом разглядывает стопку CD, берёт один диск, задумчиво вертит в руках, кладёт обратно, хватает другой. — Мы как-то не дошли до этого, — Юнги пожимает плечами. — Тут же целая эпоха! — восхищению Чимина предела нет. Он, если честно, впервые такое видит. Чимин застал времена компакт-дисков в детстве. Тогда и шоколад был вкуснее, и трава зеленее. Когда бабушка приносила с работы диски, Чимин всерьёз полагал, что он самый счастливый человек на планете. Музыку он, правда, слушал только через телефон, потому что к тому моменту, когда его начали увлекать исполнители, CD ушли почти безвозвратно в прошлое. Ему ведь всего семнадцать, как никак. — Я хочу, чтобы мы станцевали под какую-нибудь песню. Вместе, — выдаёт, как на духу, с нескрываемым азартом смотря на Юнги. — Только песню выбираешь ты. — Хорошо, — Юнги соглашается сразу, не колеблясь. Когда Юнги перебирает в руках диски, Чимин не дышит, смотрит на него внимательно, следит за каждым его движением и слушает его размеренное дыхание. Наконец, Юнги выискивает нужный ему диск. Чимин с интересом выглядывается в название.

Coldplay — Fix you.

Юнги берёт диск, не задумываясь, будто только его и искал среди десятков. Он вставляет CD в магнитолу и нажимает на «Пуск». Комнату начинает заполнять до боли знакомая мелодия. Юнги улыбается — тепло, совершенно восхитительно — когда протягивает руку Чимину, приглашая его на танец. Чимин подходит ближе, не раздумывая. Он касается горячей ладонью затылка Юнги и зарывается носом в его хлопковую футболку. Она насквозь пропахла им, Чимин не смог отказать себе в удовольствии снова ощутить этот запах, который пусть и не в лёгких, но где-то так же глубоко. Юнги кладёт руки на его талию и снова улыбается. Когда ты стараешься изо всех сил, но у тебя ничего не получается, Когда ты получаешь то, чего хочешь, но не то, что тебе нужно, Когда ты настолько переутомился, что не в состоянии уснуть, Значит, у тебя полоса неудач. Чимин теряется в словах песни, поддавшись музыке. Она звучит где-то на подкорке сознания, почти внутривенно. И, кажется, что Юнги тоже её внутри себя чувствует. Слёзы струятся по твоим щекам. Когда ты теряешь что-то незаменимое, Когда ты безответно любишь кого-то, Может ли что-то быть хуже? Чимин обхватывает спину Юнги почти до хруста, прячет взгляд в изгибе его плеча. Слова песни проникают в самую душу, выворачивают её наизнанку. Чимин не справляется. Чимин и терял, и любил безответно, испытывал ли Юнги тоже самое? Чимину кажется, что испытывал, судя по тому, как Юнги сжал его в своих руках в ответ. Прямо сейчас они разделяют одну боль на двоих, делятся отчаянием. Огни приведут тебя домой И зажгут тебя изнутри – Я попытаюсь вылечить тебя. — Знаешь, Чимин, с тобой дышать удивительно легко, — признается Юнги совершенно искренне. «И тобой тоже» остается где-то на кончике языка неозвученным. Они размеренно двигаются, прижавшись друг к другу почти вплотную. Сейчас это ощущается так правильно, словно по-другому быть не может. Песня играет не из магнитолы, а идёт из души, перекрывая собой внутренний шум. — Учитывая, что ты астматик, приму это за комплимент, — Чимин улыбается уголками губ, отвечает почти шёпотом, осознавая, что он, кажется, тонет окончательно.

***

Чимин и Юнги лежат на тесной одноместной кровати почти в обнимку и считают светящиеся в темноте искусственные звёзды. Вокруг пахнет тишиной, спокойствием и земляничным мылом. По телу растекается приятное тепло, словно солнечный луч, проникает в самое нутро. Чимину хочется в веренице ощущений утонуть, уйти в них с головой, только бы они не заканчивались. — Мы с тобой как будто лежим под настоящим звёздным небом, — говорит шёпотом, боясь нарушить тишину. Юнги ничего не говорит, лишь довольно хмыкает. — Знаешь, как тебе повезло, раз у тебя в комнате почти целая Вселенная на потолке? Ты, наверное, по той причине в астрономы заделался, что перед собой каждую ночь звёзды видел. — Мы с младшим братом любили мысленно складывать их в созвездия, только вот получилось у нас лишь однажды. — Покажи! — Чимин радостно протягивает руку, старательно соединяя в воздухе искусственные звёзды на потолке в подобие созвездий. Когда чужая тяжелая рука внезапно накрывает его ладонь, Чимин застывает в изумлении. Он завороженно наблюдает за его действиями, едва дыша, не шевелясь по своей воле. Юнги выводит созвездие, направляя чиминовы пальцы в нужные стороны: сверху вниз, вправо, затем снова сверху вниз и, наконец, вверх. — Это созвездие называется Кассиопея. Оно находится в Северном полушарии и видеть его на небе можно круглый год, а осенью — лучше всего. Чимин не может вымолвить ни слова. Когда он присматривается внимательнее, ему вдруг кажется, что на искусственном небе сложилось настоящее созвездие. — Юнги, почему ты такой… — Какой? — Слишком правильный, слишком хороший, потрясающий? Неужели в тебе совсем нет подвоха? Юнги добродушно ухмыляется, слегка касаясь ладони Чимина кончиками пальцев. По телам пробегается электрический разряд, внутренности теплеют. Чимин прикрывает глаза на секунду, задумываясь. Внезапно даже для себя он переворачивается на живот и устремляет взгляд прямо на Юнги, который вопросительно поднимает брови, заметив серьёзное выражение лица парня. — Можешь пообещать мне кое-что? — Чимин звучит неуверенно, говорит тихо и робко, будто сомневаясь в каждом слове. — И что же я должен тебе пообещать? — Обещай, что не влюбишься в меня. Ты мне слишком нравишься, чтобы я позволил этому случиться. Иначе я всё испорчу, потому что я по-другому не умею. А потерять тебя я не могу. Если бы не кромешная тьма, Юнги бы увидел, как раскраснелись щеки Чимина. Сквозь тишину слышно, как громко бьётся его сердце, тяжелеет дыхание от волнения. А Юнги… снова молчит. Думает. Мучительно долго думает. — Я не хочу обещать того, что могу не выполнить, — признается, — но если тебе так будет спокойнее, то обещаю. Я очень постараюсь не влюбляться. И очень хорошо, потому что Чимин, кажется, уже влюблён. Что называется, окончательно и бесповоротно. Только вот признаться в этом даже себе смелости не хватает. А Юнги пусть не влюбляется, потому что иначе им рано или поздно придётся разойтись и они не смогут вот так просто лежать на тесной кровати в темноте, считая звёзды. Чимин ведь разбивает всё, что попадает ему в руки. Случайно, совсем не предумышленно. И остаться брошенным в далёком когда-нибудь ему тоже, по правде говоря, очень страшно.