Гипервентиляция

Пять лет назад.

Юнги четырнадцать. Он в том возрасте, когда мальчиков начинают интересовать отношения, появляются новые увлечения и страсти, а сердце требует протеста. В этом возрасте обычно совершаются первые неловкие ошибки, которые спустя года вспоминаются только с улыбкой. Юнги бы сейчас волосы сжигать дешёвой краской и ходить на вечеринки втайне от родителей, но он сидит на скамейке около дома в абсолютном одиночестве, безуспешно пытаясь согреть ледяные руки в карманах старой толстовки, наспех натянутой при выходе из квартиры. Не думать тоже не получается. Это всегда давалось ему не по-человечески тяжело. Юнги задумчиво хмурится, сосредоточенно глядя на горизонт, окрашенный в розовый, в попытках отвлечься и занять свои мысли чем-то другим, перестать думать о семье. Взгляд то и дело падает на окна его дома, он пытается высмотреть в них движение. У него, к сожалению, получается с первой попытки. Юнги видит, как мама гневно взмахивает руками, а в следующую секунду испуганно вжимается в подоконник. Отец снова разозлился. Юнги давится агрессией, сжимает ладони в кулаки так сильно, что чувствует, как пальцы немеют. Он хочет сорваться в квартиру, чтобы защитить маму, но тут же себя останавливает — шестилетний Югем так увлеченно переставляет камни с места на место, сидя на корточках, что у Юнги вмиг сердце кровью обливается. Мальчик пытается построить башню, но получается у него пока не очень хорошо. Судя по выражению лица младшего брата, он решительно не понимает, в чём кроется главная причина его неудач: он переставляет камни по-всякому, но те продолжают падать. Когда Югем театрально вздыхает, вставая с корточек, и понуро плетётся к брату, Юнги улыбается уголками губ (совсем немного, чтобы младший вдруг не решил, что он над ним смеётся), потому что в некоторых моментах Югем слишком похож на маму. Это всё ради него. Юнги готов хоть целую вечность сидеть под окнами дома, отвлекая малыша, чтобы он не видел всего ужаса, который происходит вокруг. Старший делает всё возможное, чтобы как можно лучше отгородить брата от отца, от семейных конфликтов. Сам лезет на рожон, когда видит, что Югем подвергается опасности. Юнги о себе больше не думает, только о брате, потому что у него, кроме него с мамой, никого не осталось. И беречь он будет близких до последнего. О маме Юнги думает чуть меньше, потому что она сильная духом и может постоять за себя при необходимости. Она ведь сама велела приглядывать за братом. По правде говоря, он Югему даже немного завидует, потому что у него есть то, чего не было у Юнги, когда он рос. У Югема есть брат, который защитит, спрячет от мира и будет беречь до последнего. А у Юнги такой роскоши никогда не было, он всегда был сам за себя. С самого детства ему приходилось справляться со всем в одиночку. Он, будучи ребенком, пытался защитить маму от отца, за что нередко получал побои. Юнги очень боялся. Страх был основой его маленькой жизни, он другого не знал. А мечтал ребёнок только об одном — о тишине. Оставаться одному в небольшой комнате казалось ему пыткой, когда за дверью мама рыдала над разбитой вдребезги посудой. Выходить из убежища, как Юнги называл свою комнату, она категорически запрещала. Но слушать всхлипы матери было слишком больно. Настолько, что у него спирало дыхание до такой степени, что появлялось ощущение, будто из его легких выкачали весь воздух. Когда Юнги начинал задыхаться, он сам делал себе ингаляцию. Мама всегда говорила, что он самый самостоятельный и умный мальчик, заботливо гладя его по голове, когда он лежал у неё на коленях. Юнги было слишком одиноко, слишком больно и страшно. А потом появился Югем и всё переменилось: когда восьмилетний Юнги впервые взял на руки брата, он осознал, что больше никогда не останется один. С этого момента у него появилась цель — во что бы то ни стало защитить родного человека и не дать ему увидеть то, чем жил Юнги. И стало теплее. В жизни появился заветный покой, которого Юнги так долго ждал. Одиночество отступило, Югем его разогнал, сам того не подозревая. Дышать тоже становилось легче — приступы уменьшились. — Братик, я принёс тебе самый красивый камешек! — Югем протягивает Юнги невзрачный камень, улыбаясь дёснами — точно так же, как улыбается старший. — Какой чудесный! — Юнги благодарно его принимает и нарочито долго рассматривает. Югем садится рядом, свесив ноги со скамейки. Он весело ими виляет из стороны в сторону и качает головой. — Братик, я помню, ты говорил, что даже самый скучный на вид камешек изнутри может оказаться прекрасным, поэтому я принёс его. Ты не смотри, что он такой серый, а думай, какой изнутри красивый. — Молодец, Югем. Ты уже такой взрослый, серьёзный мальчик, — Юнги приобнимает малыша, задумавшись о своем. Ему вспоминается, как в детстве он разбивал камни, чтобы посмотреть на них в разрезе и каждый раз очаровывался. Юнги тоже чем-то похож на камень, как бы это ни звучало. Он не умеет притворяться, играть отведенную роль. В нём всё слишком настоящее, слишком живое и трепетное. Оттого и для людей он кажется совершенно обычным, совсем не особенным. Юнги нередко задавал себе вопросы, ответы на которые нашёл только спустя много времени. Он раньше задумывался, почему мама продолжает терпеть отца, почему не уйдёт от него. Бывали моменты, когда он обижался на неё по этому поводу. Но Юнги только недавно осознал, что мама ни в чём не виновата. Она делает всё возможное, чтобы детям было хорошо, дарит им любовь и заставляет верить. От семейного насилия так просто не уйти, этот опыт из себя не вытравить. Юнги понял, что сбежать получится очень не скоро, поэтому стал терпеливо ждать заветного момента, защищая брата от боли. Он встал перед ним, словно живой щит, беря на себя весь удар. Юнги не больно, он к боли привык, а ради брата не и почти страшно. Юнги не мечтает о другой жизни, он благодарен и той, в которой есть мама с братом. Он верит, что когда-нибудь всё будет хорошо и обязательно придёт заветная тишина, став частью его существования.

***

Югему восемь, Юнги шестнадцать. С кухни доносится тревожная ругань, всё внутри замирает в неприятном, душащем ожидании. Югем лежит в постели, рассматривая потолок со звездами, протягивает руку, чтобы сосчитать их количество. Юнги сидит рядом, оперевшись спиной о кровать. Раз, два, три… Пятьдесят восемь… Сбивается. Начинает заново. Когда затихает, невольно прислушивается к крикам. Юнги его тревогу может почувствовать на себе, услышать в дыхании, увидеть во взгляде и жестах. — Югем, хочешь послушать музыку в наушниках? Я включу тебе что-то, что тебе точно понравится, — Юнги старается улыбаться как можно более расслабленно. Югем кивает с толикой спасительного энтузиазма, наблюдает за тем, как брат вставляет наушники в телефон. Юнги протягивает младшему оба наушника, мальчик смотрит на ладонь с непониманием. — Братик, почему ты не заберешь один наушник себе? Мы же всегда слушали музыку вместе. — Я хочу, чтобы в этот раз ты полностью сосредоточился на песне, хорошо? — Юнги говорит нарочито серьёзно, шутливо хмуря брови. — Потом скажешь, что думаешь. — Хорошо! — Югем радостно вставляет наушники в уши, совершенно гордый собой из-за того, что ему доверили такую ответственную задачу. Юнги включает песню, недолго думая. Прибавляет громкость, чтобы Югем перестал слышать звуки из соседней комнаты, но не настолько, чтобы заболели уши. Югем лежит, полностью сосредоточившись на своей важной задаче. Юнги болезненно выдыхает, опустив голову, с горечью понимая: он учит Югема сбегать от реальности так же, как сбегает сам — в музыке. Крики за стеной то затихают, то возобновляются с новой силой. Юнги тревожно вслушивается, едва удерживая себя, чтобы не пойти на кухню. Нельзя. Он нужен Югему здесь.