Гипервентиляция

Чимин с недоумением смотрит на ветхую лестницу, ведущую на крышу, и в непонимании изгибает бровь, когда Юнги на неё указывает, жестом приглашая вперёд. — Насколько это опасно для здоровья? — на сооружение смотрит недоверчиво, косится на Юнги в поисках ответа. — Учитывая, что я рядом, почти совсем не опасно, — простодушно отвечает. — Почти? — Чимин издаёт слабый писк и пихает Юнги в бок. — Хочешь, я пойду первым? — Ни за что! — Чимин решает, что будет гораздо безопаснее, если Юнги будет стоять позади него, чтобы подстраховать в случае чего. Подниматься по лестнице оказалось не так страшно, как ему думалось. Когда Чимин ступил на крышу, он поражённо охнул, не сумев совладать с эмоциями. Вид отсюда открывается потрясающий: где-то вдалеке огромные высотки выстроились в ряд, в них жизнь кипит своя, особенная, только им самим известная. Тяжёлые серые тучи стягивают небо — Чимин уверен, что вот-вот польет дождь, только этот факт его совсем не беспокоит. Наоборот, отчего-то в его душе спокойствие поселяется, все переживания прячет, чтобы он до них ненароком не добрался. Чимин дышит свежим, по-настоящему весенним воздухом, от него же задыхается. У него голову кружит, он глупо улыбается, смотря куда-то вдаль. Об отце мысли расплываются, вмиг теряют свою значимость. — Нравится? — у Юнги есть одна поразительная способность — он всегда приходит вовремя. — Очень, — Чимин резко оборачивается и, сам того не ожидая, оказывается припечатанным носом в щеку парня. Юнги успел подойти очень близко, пока он разглядывал вид на город. Чимину стоило бы смутиться, но вместо этого он глупо пялится на место их соприкосновения, словно решительно не понимает, что только что произошло. Всё ощущается слишком правильно, смущению места нет. Чимин только и может думать о его запахе. Пахнет от Юнги как всегда свежестью и чем-то очень приятным, напоминающим дом. — Отсюда всё кажется таким незначительным, — Юнги задумчиво смотрит в небо, — я люблю приходить сюда, когда мне нужно привести мысли в порядок. Я подумал, что и тебе это может помочь. — Здесь замечательно. У меня такое ощущение, будто мы вдвоём спрятались от мира и ничего нас здесь не достанет, — Чимин приподнимает уголки губ, чувствуя облегчение. Приходит спасительная пустота, ничего после себя не оставляет. Вот он — покой. Юнги расстилает плед. Ложится на него, устраиваясь поудобнее. Похоже, он делал так уже много раз, судя по его аккуратным движениям и совершенно спокойному настрою. Интересно, насколько часто Юнги приходит сюда? Насколько часто чувствует нужду спрятаться от мира в этом месте? Получается ли у него убежать от своих мыслей? Ни один из вопросов Чимин озвучить не решается. Он с сомнением мнется на месте, не зная, куда деть руки. Юнги это замечает почти сразу. Он внимательно изучает выражение лица Чимина, будто старается что-то в нём высмотреть. У него это получается слишком легко, Юнги мгновенно всё понимает. Впрочем, может быть, Чимину только кажется. — Ложись рядом, — приглашает к себе Юнги, похлопывая по покрывалу. Чимин больше не раздумывает — стремительно подходит к нему и ложится на плед. Они касаются друг друга плечами. Чимину кажется, что мир замирает на мгновение. Он прислушивается к тишине, к звуку размеренного дыхания Юнги. Молчание вовсе не кажется неловким, наоборот — оно ощущается совершенно правильно. — И как у тебя так получается? — невинно интересуется Чимин, с излишним сосредоточением глядя на тяжёлые тучи, будто видит в них что-то очень интересное. — Получается что? — Буквально несколько минут назад я думал, что земля из-под ног ушла, чувствовал себя так подавленно, что дыхание от боли прихватило, а стоило тебя увидеть, всё прошло, так тихо стало. Как у тебя так получается? Чимин искренне считает, что когда Юнги ответит на его вопрос, понять его будет проще, он станет чуть ближе. — Не знаю, — задумчиво выдаёт, что Чимина только расстраивает. Он ожидал, что его ответ позволит ему в хоть чём-то разобраться, — расскажешь, что произошло? Чимин выдает как на духу: — Я отца случайно встретил, представляешь? Несколько лет хотел его увидеть, искал с ним встречи, а получилось всё слишком неправильно. Я, кажется, только сегодня окончательно понял, что я ему не нужен. Вроде бы, мысль совершенно очевидная, но я до последнего не хотел в это верить. Я представлял, что он хотя бы почувствует вину за то, что так легко бросил меня, когда увидит меня, но реальность оказалась куда более болезненной, чем я ожидал. — Что чувствуешь к нему сейчас? — Отвращение, — отвечает без колебаний, — и обиду. Юнги молчит, задумавшись. Чимин за это ему очень благодарен. В словах поддержки сейчас нет никакого смысла. Правда в том, что у близких Чимина всегда есть кто-то важнее — к кому и в два часа ночи сорвутся в другой конец города, и любить будут просто так, без особых на то причин. У него никогда не получалось стать особенным, как сильно он бы ни старался. Это сердце разбивает на тысячу мелких осколков, которые потом в лёгкие вонзаются. Ну и ладно. Не настолько уж ему этого и хочется. Это ложь. Неестественная, совершенно глупая и неправдивая. Чимин жалок. Он ищет тепла в других людях, потому что в себе ничего найти не может. Он даже родителям не нужен, чего от других ожидать стоит? — Юнги-и, — тянет Чимин, прижавшись ближе. Надеется, что разговор отгонит неприятные мысли. — Что? — его спокойствие расслабляет. — Расскажи секрет. Я тебе их постоянно рассказываю. Теперь твоя очередь. — Что же ты хочешь услышать? — Давай что-нибудь про детство. — Хорошо, — Юнги замолкает на секунду, словно выбирает подходящее воспоминание, — с детства и по сей день меня пугает гроза. Чимин удивленно поднимает брови, пораженно охнув. Он этого совсем не ожидал. Юнги не похож на человека, который стал бы бояться грозы. Юнги вообще не похож на человека, который чего-то боится. Но, похоже, внешность обманчива. —Твоя очередь, Чимин. — Так нечестно! Я тебе уже, кажется, все секреты выдал. — А ты ещё подумай, — игриво говорит Юнги, с азартом на него глядя. — Ну… — Чимин театрально задумывается, искусно подняв брови, — в начальной школе я покусал мальчика, который тогда мне очень нравился, за ухо потому, что тот флиртовал с моей одноклассницей. Это меня очень разозлило, я не сдержался. Стыдно признаться, но у него после этого случая шрам остался. — А с тобой, оказывается, опасно иметь дело! — Юнги весело смеётся, откинув голову от удовольствия. Чимин недовольно пихает его в бок. — Эй! Мне действительно стыдно, ладно? — он обиженно хмурит брови, немного пожалев, что рассказал об этом случае. — Прости, — простодушно извиняется Юнги, сложив руки в примирительном жесте. — Забудь, — Чимин успокаивается. Он расслабленно смотрит на облака, мысли его больше не беспокоят. — Как ты нашёл это место, Юнги? — Мне было пятнадцать, когда я пришёл сюда впервые. Был, кажется, конец ноября — дождь, жуткий холод, бесконечная серость. А мне, как поднялся и увидел, какое всё отсюда незначительное — дома, люди, машины, — внезапно так на всё безразлично стало, что даже полегчало. С тех пор и прихожу сюда, когда хочу подумать. — Вот как? — Чимин прикрывает глаза. В сознании вспышками проносятся воспоминания. Он не может зацепиться ни за одно из них, они ускользают слишком стремительно. Они лежат в таком положении довольно долго, когда Чимин в привычной манере, но отчего-то совершенно по-другому, не как раньше, говорит: — Юнги-и, — тянет гласные. — Почему ты такой хороший? У меня… от тебя окситоцин в крови повышается! Чимин выпаливает это быстрее, чем успевает подумать. Он вмиг краснеет и закрывает рот ладонями, осознавая, что только что совершенно случайно признался другу в любви. У Чимина всё в этой жизни получается случайно. Юнги улыбается, ничего не говорит, чтобы не смущать Чимина ещё сильнее. У самого в животе бабочки порхают, но он упрямо делает вид, что всё в порядке. Он-то отлично понимает, отчего у людей окситоцин в крови повышается. И становится чуть легче. В воздухе больше не витает недосказанность. Чимин осознает: его случайное признание что-то изменило. И тут же следует мысль: он ждал этой перемены с их самой первой встречи, с первого неловкого касания, полуулыбки. Когда-то Чимин провёл невидимую черту между ними, переступить которую Юнги не смел, а теперь сам же её и стёр. А Юнги… ждал? Чимин чувствует, что вот-вот задохнётся от счастья, заполонившего лёгкие. Ничего с собой поделать не может — глупо улыбается, нежится. Юнги дотрагивается до его ладони, водит подушечками пальцев по его запястью, думая, что Чимин его прикосновения не замечает. Но всё Чимин замечает и пылает под этими касаниями, в них с головой тонет. — Юнги, — Чимин старается придать голосу больше серьезности, но у него совсем не получается, что забавляет парня еще сильнее. — Что? — невинно интересуется, словно ничего из ряда вон выходящего не происходит. — Юнги, блять, если ты сейчас не прекратишь, я не выдержу и… — Не прекращу что? Я тебя не понимаю, Чимин, — нарочито удивляется, продолжая выводить узоры на его ладони. «Всё-то ты прекрасно понимаешь!» — Чимин злится, но только на себя, потому что на самом деле ему вовсе не хочется, чтобы Юнги прекращал эти невинные ласки. А Юнги будто мысли его читает, потому что не перестаёт касаться его ладони тёплыми пальцами. Чимину так неописуемо хорошо и легко, как не было ни с кем прежде. Он улыбается, а Юнги даже смотреть на него не нужно, чтобы это понять. Он его улыбку на себе чувствует. Юнги кладет голову на плечо Чимина и едва заметно проводит носом по его шее, вдыхая его запах. Он делает это быстро, но аккуратно и неторопливо, в своей особенной манере, как делает, в общем, всё. Чимин на атомы распадается, по его спине мурашки бегают, в животе сразу тепло разливается, он томно вздыхает, не сдержавшись. Чимина словно током прошибает от осознания: Юнги сократил невидимую дистанцию между ними, потому что Чимин ему позволил, иначе Юнги бы никогда не решился. Они и раньше были близки, но сейчас всё по-другому: чуть более трепетно, не настолько хрупко. Чимин внезапно понимает, что именно этого ему не хватало всё это время. — Если ты сейчас не прекратишь, будь уверен, я тебя поцелую, потому что нельзя быть таким охуенным, это невыносимо! И вообще… Но Юнги его опережает. Он поднимается на локтях и целует Чимина первым — прямо в губы. У Чимина перед глазами галактики взрываются, он дар речи вмиг теряет. Ему кажется, что он только этого и ждал, потому что отвечает Чимин почти сразу. С особым трепетом касается его губ своими, мягко зацеловывая каждый их сантиметр. Поцелуй у них до дрожи мягкий и мокрый получается, он жаром их опаляет. Юнги в долгу не остается: жадно покусывает губы парня, дразня. Чимин и подумать не мог, что он так умеет. Его кроет — окончательно и бесповоротно. Поцелуи Чимина - со вкусом отчаяния и красного мальборо - до глубины души пробирают, в самое нутро лезут. Они пахнут вишневым блеском для губ и ванильной колой. В них и задохнуться не страшно, настолько они сладкие. Поцелуи Юнги трепетные и нежные. В них воздуха столько, что от переизбытка кислородом и сознание потерять можно. Юнги, похоже, всегда целует, как в последний раз - мокро и до дрожи в коленях . Начинается дождь. Сначала капля попадает Чимину на нос, но он решает этот факт проигнорировать, потому что не может думать ни о чём другом, кроме нежных поцелуев, которые до глубины души пробирают, ничего после себя не оставляя. Через несколько минут трепетных касаний и отрывистых вздохов, дождь усиливается, превращаясь в сильный ливень. А поцелуи не прекращаются. Уже губы саднят от усталости, но останавливаться они не торопятся, будто больше никогда так друг друга касаться не смогут. Насквозь промокшие, они лежат на пледе, касаясь друг друга совершенно по-новому. У Чимина любовь не из души идёт, а из лёгких. С Юнги Чимин заново дышать учится, жизнь наощупь трогает, в ней же и тонет. Он понимает: по-другому жить уже не получится. Юнги залез ему в душу, а душа у Чимина, по правде говоря, нараспашку.