Гипервентиляция

Когда Чимин просыпается одним летним утром, завернутый в несколько одеял и окруженный кучей подушек, он и понятия не имеет, что ожидает его на пороге их с тётей квартиры. Его будит звонок в дверь, который он ожидать никак не мог: не ходят к ним в гости ранним субботним утром, у тёти не так много подруг, а Тэхён в принципе не любитель ходить по гостям, особенно в такой ранний час. Чимин вымученно вздыхает, натягивая на себя растянутую домашнюю футболку, которая всю ночь пролежала где-то на полу. Он намеревается скрыть от чужих глаз россыпь беззастенчивых засосов, цветущих на плечах, спине и груди. Чимин запретил Юнги целовать себя в шею, боясь появления засосов в самых невыгодных местах. От тёти такое скрывать было бы затруднительно. Он то и дело хмурится, безуспешно пытаясь бороться с остатками сна, которые то и дело берут над ним верх. Чимин потирает заспанные глаза и выходит в коридор. Тётя встревоженно мнется около двери, не решаясь заглянуть в глазок. Она то и дело нервно вытирает руки об кухонный фартук. — Хочешь, я открою дверь? — тихо предлагает Чимин, почти невесомо дотронувшись её плеча. Тётя отрицательно мотает головой и поворачивает ключ. В следующую секунду по всей квартире раздается её пораженный вздох. Тётя хватается за сердце. Она не падает на пол только потому, что Чимин успевает её поймать. — Суа, что ты здесь делаешь? — она широко раскрывает глаза, глядя на дочь привычно обеспокоенно. — И тебе привет, мама, — Суа лучезарно улыбается, обнажая белоснежные зубы. Ярко-красная помада придает её строгому виду ещё большей важности. Заколотые чёрные волосы небрежно спадают на лоб, негласно сообщая о её вымотанности дальней дорогой. Она вальяжно проходит в квартиру, обойдя застывшую на месте маму, ставит на пол тяжелую на вид сумку, изучает взглядом не менее удивленного Чимина и улыбается ему. — Суа, я так рад тебя видеть! — Чимин первым приходит в себя, он наконец-то начинает осознавать ситуацию. Суа незамедлительно тянется за объятиями, по-доброму усмехнувшись. — Чимин, малыш, ты так вырос! Стал совсем взрослым. Тебе ведь в этом году стукнет восемнадцать? — она умиленно тискает его за щеки. Чимин робко кивает, смущаясь внезапного прилива нежности сестры. Он отходит в сторону, когда тётя наконец приходит в себя. — Суа, объясни, что, чёрт возьми, происходит, — она звучит очень встревоженно. Оно и понятно — тётя любит дочь больше жизни, поэтому всегда о ней беспокоится. Суа вмиг перестает улыбаться и хмурит брови. Она не поникает, а гордо расправляет плечи, глядя на маму решительно. — Вчера мы поссорились с Сэмом. Я сразу собрала самые нужные вещи и взяла билет на самый ближайший рейс до Кореи. Но я понимаю, что никто мне не даст шанса задержаться здесь надолго, так что через пару дней я вернусь обратно в Штаты. — Голос Суа звучит твёрдо, холодно, но Чимин понимает, что таким образом она старается не дать волю эмоциям, не расклеиться прямо перед мамой, которая и без того очень сильно за неё переживает. — Моя девочка, — тётя обнимает так крепко, насколько способна, будто пытаясь забрать боль дочери себе. Чимин знает, насколько Суа на самом деле сильная. Она сумела поступить в один из лучших университетов Америки и отучиться на адвоката. Суа построила жизнь, о которой мечтала с самого детства, собственными руками. Чимин видел её настолько разбитой только однажды — в день смерти бабушки. Он всей душой верит, что она справится. Хотя бы потому, что на безымянном пальце до сих пор красуется золотое обручальное кольцо — значит, не всё потеряно.

***

Чимин устало потирает глаза, с сожалением понимая, что заснуть сегодня никак не получится — хотя бы потому, что на часах уже пятый час утра, а он до сих пор ворочается в постели. Мысли о Юнги не хотят покидать голову, они его изводят, не дают сводобно вдохнуть. Он думает, что никогда не был для Юнги таким уж важным, может, даже себя обманывал, потому что не хотел признавать очевидное — на Чимина никогда не бывает слишком не плевать, в любом случае есть в отношении людей к нему доля равнодушия, он её всеми венами и артериями чувствует, каждый раз через себя проводит. Чимин не хочет думать об этом, но у него физически не получается. Как только он закрывает глаза, в сознании вмиг вспыхивает образ Виен — аккуратной и симпатичной — что выводит его из себя. Но ещё больше Чимина раздражает тот факт, что каждая ее черта — от манеры улыбаться до любви к танцам — едва ли не кричит о том, что Виен живая. Если говорить предельно честно, Чимин ей даже завидует, потому что он никогда не сможет стать таким же простым и искренним, как Виен. У него душа изнутри и снаружи изранена, на ней уродливые шрамы цветут, Чимин их даже прятать не пытается — знает, что бесполезно. Больше всего на свете ему хочется стать обычным счастливым ребёнком, любовь которого живёт только просто так, без причины. Чимин зажмуривается, измученно вздыхая. Он устал, он хочет тишины. Чимин лениво поднимается к кровати, натягивает на себя толстовку с капюшоном, выходит из спальни, прикрыв за собой дверь, и осторожно ступает к балкону, чтобы случайно не разбудить тётю, у которой очень чуткий сон и которой завтра на работу рано утром. Чимин с удивлением обнаруживает на балконе Суа, которая стоит, задумчиво облокотившись о перила. Её волосы собраны в неаккуратный пучок, она нацепила на себя огромный белый свитер крупной вязки. В пальцах зажата сигарета. Чимин думает, что его сестра всегда выглядит потрясающе. Суа оборачивается на шум закрывающейся двери. Она удивленно вздергивает брови, едва заметно хмурится всего мгновение и совсем скоро приветливо улыбается, обнажая белые зубы. Чимин кивает ей и безмолвно становится рядом. В окнах многоэтажных домов кое-где горит свет, жизнь плывёт тихая, размеренная. — Не хочешь закурить? — Суа на Чимина даже не смотрит, но видит его насквозь. Чимин сначала очень удивляется её предложению, не понимая, как сестра узнала, что он курит, но довольно скоро Чимин решает прекратить об этом размышлять. — Я завязал, — он отказывается от сигареты, пусть соблазн оказывается велик. Какая-то часть его искалеченной души полностью уверена, что он поступает правильно. — Хорошо, — она пожимает плечами, не желая его уговаривать. — Суа? — Что? — Я гей, — слова слетают с языка так легко, будто Чимин признаётся не в чём-то сокровенном, а говорит о вещах совершенно обыденных, не имеющих никакого значения. Он ведь об этом только себе и друзьям говорил, больше никому. — Я знаю, — Чимин ожидал всего, что угодно, но только не того, что Суа скажет это, удовлетворенно улыбнётся сама себе и продолжит курить как ни в чём не бывало. — Чимин, ты так вырос. Я помню тебя ещё совсем мальчиком. Я горжусь тем, что ты справился. Чимин очень любит Суа и бесконечно её уважает, но сейчас понимает, что она не права. — Я не справился, — Чимин говорит это почти стыдливо, виновато опуская голову. В лёгких оседает горький запах красного мальборо, который он хорошо помнит и на вкус тоже. — Ты справился лучше многих, хотя остался совершенно один. — Суа, ты помнишь мою мать? — вопрос звучит неожиданно даже для самого Чимина, он не может поверить, что произнёс его вслух. Даже почти жалеет об этом, но хроническая обида и болезненное любопытство действуют мгновенно. Тётя о маме говорить запрещает, с бабушкой поднимать эту тему казалось чем-то совершенно постыдным и неправильным, а Суа, напротив, никогда не была сторонницей недосказанности, всегда всё говорила прямо, как есть. — Я помню её очень хорошо. Забавно, но она старше меня всего на девять лет. Совсем небольшая разница в возрасте, когда думаешь об этом сейчас. Я не знаю всего, что произошло, но в одном уверена: Джиён была самым одиноким человеком, которого я только знала. Я помню, что она мечтала стать первоклассным врачом и лечить тех, кто нуждается в этом больше всего. Джиён много плакала. Бабушка, казалось просто не хотела этого замечать. Но даже при всём, что я тебе рассказала, я хочу, чтобы ты знал, что имеешь польное право не прощать её за то, что она отказалась стать тебе матерью. Чимин шмыгает носом и поспешно смаргивает горячие слезы. Он болезненно цепляется за балконные перила, жмурясь что есть сил. — Спасибо тебе, — благодарность Чимина звучит абсолютно искренне. Суа единственная, кто говорит о его матери, не сжимая презрительно губы. Чимин не понимает, что должен чувствовать, он вмиг становится потерян в себе. Сегодня его вера в привычную реальность сильно пошатнулась, а он даже сделать с этим ничего не может. Как бы больно Чимину не было, как бы сильно не страдала его душа, он почти нехотя готов себе признаться, что его мать никогда не была абсолютным злом. Об этом твердили его бабушка, тётя, отец, а Чимину только и оставалось, что слепо верить. Однако Чимин всё равно никогда не сможет её простить, вытравить обиду из лёгких — он в этом уверен, но и ненавидеть её как раньше уже не получится. Может, его мама тоже была ничейной, прямо как он сам?