Гипервентиляция

Чимин знал, что любовь к Юнги либо будет самым светлым и счастливым моментом в его жизни, либо жестоко и без сожалений размажет его по стене. Он был уверен, что справится, что наконец созрел для того, чтобы открыть свое сердце другому человеку, чувства к которому оказались настолько сильными, что от переизбытка кислорода в легких голова кружилась и хотелось улыбаться как безумному. Однако Чимин ошибся — оказалось, что любовь беспощадна: она не умеет уступать и точно не боится сделать больно. Она готова сердце вырвать из груди и выкачать весь воздух из легких, если понадобится, и ей абсолютно точно все равно, что, вообще-то, Чимину страшно и он не понимает, как дальше жить. Голова раскалывается от выкуренных сигарет, упаковки которых разбросаны по полу. Ему кажется, что он разучился дышать и живет только наполовину — по инерции. Словно Чимин больше себе не принадлежит и только и может, что отключить мозги и позволить телу быть на автопилоте. Ему страшно хочется выкашлять свои легкие и испариться — словно не было его никогда. Он чувствует себя самым большим эгоистом, потому что сейчас ему дела нет до того, как переживают за него друзья, не понимая, почему он игнорирует их. Он не может заставить себя поднять телефон и написать простое «Я в порядке», потому что это была бы ложь и ни черта с ним не в порядке. Впрочем, чему Чимин так и не научился — это отпускать. Он не понимает, как можно просто взять и бросить человека, когда тот въелся в самые легкие, когда его образ — это первое, что появляется в сознании, стоит только закрыть глаза. Ему кажется до ужаса несправедливым, что человек может так легко уйти, забрав с собой его хрупкое, склеенное скотчем сердце, которое, вообще-то, болит так сильно, что хочется вырвать его из груди и собственными руками уничтожить — только бы перестало так ныть. Чимин не умеет «средне», не знает, что такое «середина». Он живет по принципу «все или ничего». Очевидно, это не самое лучшее его решение, потому что в один момент Чимин безмерно счастлив, а в другой — не хочет просыпаться и возвращаться в реальность. Чимин тушит сигарету о свое запястье и морщится от боли. На нежной коже остается уродливый ожог, но ему плевать — он равнодушно выбрасывает бычок в мусорку и идет к зеркалу. Придирчиво смотрит на свое отражение и понимает, что так плохо он еще никогда не выглядел: волосы запутались в колтуны и растрепались в разные стороны; он не мылся и не менял одежду с тех пор, как пришел с той злополучной встречи несколько дней назад; под глазами образовались огромные синяки; Чимин стал бледным и, кажется, даже похудел от того, что перестал есть от переживаний. «Посмотри на себя — выглядишь отвратительно. Ты и так никому не нужен, а без смазливого личика у тебя нет ничего, ты пустое место». Чимин в ужасе смотрит на себя, с трудом достает из комода вишневый блеск и мажет его на губы. Проходит всего секунда, и он в отвращении стирает его, морщась от того, насколько он неприятно липкий — так теперь еще и на всем лице. Он не может заплакать, пусть и отчаянно этого желает. Ему физически больно держать в себе все, что накопилось в душе за все время, но он не проронил ни слезинки с тех пор, как пришел домой. Вдруг он понял, что совершенно пуст и ничего в нем не осталось. И это разбило его окончательно. Теперь у него действительно нет ничего, за что бы он держался. Он колеблется всего секунду, обдумывая, стоит ли делать то, что, возможно, разрушит его окончательно. Но он думает, что хуже быть точно не может, и берет в руки телефон. Он игнорирует все уведомления от друзей и набирает Джисона. Пока идут гудки, Чимин не дышит. Он уже хочет бросить трубку и в миллионный раз приводит доводы, почему это была плохая идея, но с другого конца слышит голос Джисона, явно довольный тем, что Чимин первый позвонил ему. — Я же говорил, что ты первый ко мне приползешь. Что и требовалось доказать. Ну что, наигрался твой ненаглядный? Моя очередь, Чимин-и, — Джисон проговаривает слова с явной издевкой, еще и так складно, словно не раз репетировал эту фразу. Чимин чувствует, будто по его и без того израненному сердцу проводят ножом и рисуют уродливые узоры. Но он глотает обиду и делает вид, что его слова совсем не делают больно. — Ты был прав, — он удивляется тому, как хрипло звучит его голос от количества выкуренных сигарет. — Я не должен был уходить от тебя. Я забылся, подумал, что может быть по-другому… Неважно. Забери меня отсюда, поехали в клуб, Джисон, — он жмурится, пытаясь прогнать образ Юнги из-под век, но все безуспешно — тот въелся в сознание, его ничем не вытравить из головы, из сердца и легких. — Через двадцать минут будь готов, дорогуша. Чимин даже через телефон слышит самодовольную ухмылку, и его вдруг пронзает волной отвращения. Он понимает, что явно делает что-то не так, но решает игнорировать свои ощущения и засунуть их куда подальше — лишь бы перестать мучиться и забыться хоть на пару секунд.