As the world caves in

Оружие Олег любит. Обожает даже, больше него он только Серёжу любит. На базе у Волкова большая коллекция – холодное, огнестрел, кастеты, и далее по списку. Ничего лишнего или неработающего – всё в идеальном состоянии и всегда готово защищать хозяина. Холодное оружие они с Серёжей используют редко – обычно в драках отделываются пятком всаженных во врага пуль или банальным мордобоем. Однако во время приступов ревности такое оружие становится незаменимым. Из всех шрамов на теле любимые у Серёжи те, что в порыве бешенства оставляет Олег на нежной коже. Контраст ледяного лезвия, члена внутри и горячего разъяренного шёпота на ухо просто потрясающий – по щекам Разумовского сбегают солёные реки, выжигая сладостные дорожки поверх веснушек. А когда удовольствие и адреналин наотмашь хлещут хлыстами по нервам, Олег не сдерживается – оставляет глубокие алые порезы опасно рядом с шеей или рядом с пульсирующей жилкой на бедре: Серёжа не боится ни секунды, доверяет безгранично боевым рефлексам. В их спальне над кроватью висит потрясающе красивая и отвратительная одинаково картина – «Волк». В дорогущей позолоченной раме, покрытый лаком (чтобы сохранить первозданный алый) помещается обрывок белоснежной простыни, на которой кляксой растекается бордовое пятно. Оба обожают эту картину – ведь её они написали вместе. * * * Пистолеты Олег любит чуть меньше, по понятным причинам. Но это вовсе не значит, что они с Серёжей не используют их в личных целях. Когда Олег заходит в спальню в кобуре, выгодно подчёркивающей мощный рельеф мышц, у Разумовского все мысли из головы вылетают, и в голове только звенящая пустота. И когда рука с пистолетом направляется на него, в желудке на миг неприятно ёкает – а следом по нутру растекается жгучее тепло. Слыша щелчок предохранителя, Сергей сглатывает и закрывает глаза. Выдыхает шумно и открывает рот, высовывая язык, которого сразу же касается холодное дуло. Внутренности скручивает в бешеный узел, мозг синтезирует чувство опасности, воющее сиреной, с безумным возбуждением. Разумовский глаз не открывает, плотно обхватывая ствол губами и двигая головой размеренно. Сверху Олег рвано выдыхает, пальцами пробегается по волосам, зачёсывая их назад, чтобы не мешались. «Даже сейчас заботится», с теплотой думает Серёжа, и эта мысль неожиданно только усиливает возбуждение до предела. Волков наклоняется и легонько хлопает ладонью по заднице, заставляя Серёжу оторваться от ствола и преданно уставиться в чёрные глаза – рыжие ресницы дрожат, мажут трепетно по солёным покрасневшим щекам. Разумовский разворачивается, позволяя разглядеть себя, позволяя крепким рукам очертить контуры изящно-скульптурного тела, мельком перечесть рыжие пятнышки на подрагивающих бёдрах. А когда внутрь осторожно проникает тёплый от его же губ ствол, Серёжа вовсе теряет себя. Растекается лужей по постели, распластываясь тонко и скуля на одной высокой ноте – он и не знал, что его голос может быть таким тоненьким. Ноги разъехались бы, не придерживай Волков за талию бережно и крепко своими мощными ручищами. У Серёжи голова кружится, и когда ствол внутри начинает медленно двигаться, крышу сносит вовсе. Он почти вопит, чувствуя обжигающий удар ладони на немедленно покрасневшей коже – Олег проходится по бёдрам, дрожащим мышцам поясницы, доходит до задницы, и вовсе не жалеет – знает, как именно Серёже нравится больше всего. Оргазм выкручивает Разумовского наизнанку, срывает глотку воем, сдирает ладони о мягкий шёлк простыни. А потом он отрубается, даже не ощутив границы между чересчур яркой реальностью и аккуратно уволакивающей темнотой. * * * Очнувшись, Серёжа видит перед собой мягко улыбающегося Олега. Даже пару слов связать тяжело, но он кое-как выдавливает: – А ты...? Голос севший и совсем хриплый, пить хочется адски – Олег будто мысли читает, тут же тыча в лицо горлышком бутылки. Разумовский пьёт жадно и быстро, закашливается пару раз, а после откидывается на подушку, ощущая во всём теле крупную дрожь и охуенно приятное тянущее чувство. Приподнимает бровь, намекая ответить на свой вопрос. Волков в ответ хмыкает и мягко целует его в лоб – у Серёжи снова слёзы на глаза наворачиваются. – Ты слишком красивый, Серёж, я... уже, – тихо говорит Олег. Серёжа благодарно стонет: позаботиться о Волкове он точно не смог бы – не сейчас, когда всё тело превратилось в желе, а кости, кажется, вовсе вынули, как ненужный элемент. Олег влажной салфеткой обтирает лицо Серёжи, стирая следы слёз и слюней, улыбается так, будто ему совсем не мерзко – Серёжу это поражает все двадцать лет их совместной жизни. Волков, будто фокусник, достаёт откуда-то мокрое полотенце, обтирает живот, бёдра, стараясь не касаться чувствительного ещё члена. Бережно оглаживает холодящей влагой бока и горящую от ударов ладони задницу. – Ты в порядке, родной? – шёпотом спрашивает Олег, откладывая полотенце и устраиваясь рядом. – Я не перегнул? Серёжа лениво перебирает его влажные от пота тёмные волосы, целует устроившуюся у него на плече макушку. – Неет... – мечтательно тянет он. – В самый раз, Олеж... На большее сил нет совсем, но Олег, разумеется, понимает и так всё, что надо. Поднимает глаза и смотрит так, что у Серёжи внутри не то что бабочки порхают, а целые стада мамонтов топчутся прямо по сердцу в бешеном ритме. И так от этого заботливо-влюблённого взгляда легко, тепло, замечательно и вообще волшебно, что Серёже сто́ит больших и напрасных усилий не заплакать вновь. Это вообще нечестно, быть таким идеаным. Разумовский ни за что не признается, что этот чёртов взгляд у Олега не меняется с пятнадцати – когда они попробовали впервые, несмело, быстро и так щемяще-сладко. А Олег никогда не признается, что этот взгляд – единственное оружие, которое он когда-либо применял на Серёже по-настоящему. И, честно говоря, это оружие у него самое-самое любимое.