As the world caves in

▶️ { Patrick Joseph «Setting sun» } « Ты прекрасней всех экспонатов, Эрмитаж не сравнится с тобой » * * * С зарплаты Олег хотел... да много чего хотел. Хотел купить Серому карандаши или акварель, хотел купить сковороду нормальную (чтобы с тефлоновым покрытием обязательно, и чтобы чёрная), хотел шторы купить – в съёмной квартире они выглядели как половые тряпки, коими вскоре и стали. Но Серёжа, чёрт бы его побрал, захотел в музей. Смотрел глазами кота из «Шрека», целовал в шею, тихонько выстанывая «Олеееж... пошли в Эрмитаааж...», и выглядел так, что Олег, ну, не смог ему отказать. Как всегда. * * * Серёжа нервно переминается с носка на пятку и, по-птичьи вытянув шею, заглядывает вперёд. Очередь тоскливо длинная. – Серёж, – Волков не может сдержать смеха, глядя на раздражённый прищур лазурных глаз. – Не кипишуй, успеем. Ещё только десять. Разумовский в ответ стреляет взглядом (мол, вот предатель), и снова возвращается к разглядыванию взбудораженной толпы. Его взгляд цепляется за палатку с булочками, а живот начинает предательски урчать. Олег закатывает глаза. – Я тебя плохо кормлю, что ли, – бурчит он, а руки сами лезут в карман за соткой: безусловный рефлекс «накормить Серёжу» активируется мгновенно. – Говорил же, бля, дома ешь. Две пожилые мадам возмущённо охают на его тихий мат и разражаются тирадой куда более бестактной. Разумовский зло щурится в их сторону и демонстративно громко бросает: – Нет, дорогой, кормишь ты меня охуенно, – лапкой откидывает волосы за спину, губы поджимает и выглядит заправской сучкой. А потом вдруг лезет целоваться – на глазах у тех же бабулек, чьи лица достигли приятного малинового окраса. Олег смеётся в поцелуй – такой вот эксцентричный Разумовский зрелище не редкое, но «каждый раз как первый», гласит народная мудрость. * * * Естественно, Серёжа затаскивает его в зал «старых мастеров», конечно, с улыбкой думает Олег. Он запускает руки в карманы, отирается рядом с Разумовским и слушает бесконечные словоизлияния по поводу влияния флорентийской школы на творчество Мантенья, и чувствует себя самым счастливым на свете. Огромная люстра («...что-то между паникадилом и подвесным канделябром, Олеж, смотри!») мерцает переливающимися на свету стекляшками. Солнце прорывается сквозь цветасто-вычурные витражи, ломаными лучами бросаясь на амбразуру «Юдифи» – алая накидка, живописно очерчивающая барочное тело героини. Волков смутно помнит, как Серёжа сравнивал её то ли с Жанной Д'Арк, то ли ещё с кем-то подобным... Олегу не плевать на искусство, честно-честно, просто вот этот пышный позолоченный до расписного потолка огромный зал, и храбрая Юдифь, и «Мадонна Бенуа», и даже красочные витражи высоких окон – это всё не сравнится с Серёжей. Олегу очень не хочется отвлекать Разумовского от созерцания «Лютниста», но на языке так и вертится что-то пошло-сопливое об искусстве в каждом движении серёжиных рук, но он старательно молчит. Терпит приступ поклонения, запрещая себе прерывать восторженный серёжин экстаз: Разумовский с благоговением взирает на Рембрандта (или Гейнсборо, или Караваджо – Олег не очень-то отличает всех этих итальянцев). – ...на их творчество, что думаешь, Олеж? Волков моргает озадаченно и выдаёт совершенно залипше: – Думаю, что ты краси́вее этой вот Мадонны. Олег моргает ещё пару раз, окончательно возвращаясь в реальность – у Серёжи щёки алеют, как платье Юдифи, а глаза сияют ярче блестяшек на люстре. Волкову не плевать на искусство, честно-честно, просто Серёжа... – Люди же, Олеж, – полушёпотом бормочет Разумовский, заправляет за ухо выбившуюся прядь, коротко облизывает губы юрким языком и смотрит совсем счастливо. – Когда ты засосал меня в очереди, тебе было плевать на людей, Серёж, – хмыкает Волков. Как-то оказывается, что стоят они близко – ближе, чем каждый из них помнил минуту назад. Дыхание у них перехватывает синхронно. И друг к другу они тоже тянутся синхронно, а потом... Разумовский щурится и поджимает губы. Педантично чеканит: – Мы в _музее_, Олег Давидович, будьте любезны вести себя соответственно, – и, развернувшись на пятках, отчаливает к «Возвращению будного сына». Олегу почти завидно: кем это Рембрандт себя возомнил, если думает, что может пялиться на вот этот чудесный румянец, а Олег – нет? Волков хихикает себе под нос: до нелепости смущающая ситуация, господи боже. Серёжа тем временем задумчиво останавливается напротив бюста Септимия Севера, тонкими пальцами ласково оглаживает мраморный постамент, лукаво улыбается – знает, что Олег не в силах оторвать взгляд. И вдруг быстро прижимается губами к губам статуи, касаясь невесомо и отрываясь почти мгновенно. И даже спустя пятнадцать лет Олег будет как впервые видеть в мыслях одухотворённое лицо в обрамлении пламенной рыжей зари, эфемерно очерченное утренними лучами солнца. * * * Ясности между ними – никакой. И кто они друг другу, тоже непонятно: этакие неловкие передрузья–недопара. И хочется, конечно, чтобы до конца, чтобы не скрывать робкие взгляды, и целоваться на кухне по утрам, а не прятаться в ванной, думая о любимом лице. Чтобы не срывать поцелуи перед выходом из дома, избегая неловкого «после», чтобы не украдкой на последнем ряду в кино, пряча алые щёки в темноте. Но им почти нравится щекотное ощущение трепыхания где-то в гло́тке, когда они понимают, что ещё всё впереди, ещё столько времени, ещё столько возможностей... Как и тогда, в их первый неловкий поцелуй («Умеешь целоваться? Нет? Я тоже, давай учиться вместе»), Серёжа берёт всё в свои руки. Олег хорош в том, чтобы кулаками – по нахмуренным рожам, и чтобы рисунки серёжины бережно прижимать второй рукой к груди, прямо рядом с сердцем. А вот в словах, и в чувствах, и в организации всяких штук лидерство за Разумовским. Серёжа тащит его на крышу поздно вечером, чтобы всё по правилам – хотя правил между ними никаких никогда и не было. Олег плетётся следом, чувствуя внезапный страх, сковавший всё тело. Рука Разума твёрдо обхватывает его дрожащую ладонь, и он чувствует, что Серёжа тоже напряжён. Они оба будто скованы льдом по рукам и ногам – до дрожи в сцепленных ладошках. Серёжа бросает на рубероидную крышу свою куртку и плюхается сверху – за руку тянет Олега упасть рядом. Волков прижимается к боку Разумовского, пока тот – ого! – достаёт бутылку какого-то дешманского шампа. Олег хмыкает довольно и бодает лбом плечо Серёжи; колкая ткань свитера неприятно щетинится, но он почти не замечает этого, вдыхая едва ощутимый серёжин запах. Такой родной и близкий, смесь дешёвого геля для душа, мазка акварели на веснушчатой щеке и чего-то безумно домашнего. – Надо поговорить, да? – тихо-тихо спрашивает Серёжа. Олег поднимает на него взгляд и застывает. Закат ало умирает за далёким горизонтом, делясь с сидящими на крыше подростками последними лучиками. Свет мягко очерчивает серёжины скулы, скользит по тонкой шее, невесомо бросает огонь в волосы. Волков не может ни слова вымолвить – это всё так близко, в одном лишь вздохе от его собственного лица. Они переглядываются и оба хотят смущённо улыбнуться, но могут только смотреть бесконечно в чужие глаза, сияющие восторгом. Серёжа решительно прерывает взгляд, чуть хмурится для пущей важности и протягивает Олегу бутылку – тот почти физически чувствует на языке химический вкус дёшевого алкоголя. Шампанское оказывается совсем дурным, кислым и вонючим. Парни морщатся, но пьют до дна, потому что на трезвую голову говорить страшно, а говорить надо, как никогда. Поэтому пьют. Закат подыхает где-то далеко, унося на своих лучах целые галактики и вселенные, стаскивая их за горизонт. Олег думает о том, как Серёжа иногда замазывает неудавшиеся картины маслом – смешивает всё остатки краски в мутно-серый и большой плоской кистью швыряет на холст. Становится серо – прямо как сейчас, только теперь небо сереет. – Давай в бутылочку? – робко спрашивает Серёжа. Олег моргает пару раз, осознавая, что залип снова: и ведь, кажется, не отрываясь пялился на горизонт, только вот взгляд непослушно сбегает снова на рыжие мягкие прядки. – На что? – отвечает Волков в полголоса. Спрашивать, почему они играют вдвоём глупо, не маленькие уже, понимают всё. – На правду. Если не хочешь отвечать – целуешь, – Олег дёргает уголком губ. Разумовский такой решительный, серьёзный, будто собирается высший матан решать, а не целоваться. Забавный такой, как птенец. – Ну давай, круто, – бросает Олег и мягко забирает опустевшую почти бутылку из серёжиных рук. Касается совсем мимолётно, едва ощутимо, но оба шарахаются, как прокаженные – и безудержно краснеют. Как будто хотят подольше удержать в ладонях алое солнышко, мажут смущёнными взглядами по чужим алым щекам, по юношески тонким запястьям, дрожащему пульсу на шее. Волосы у Серёжи красиво раздуваются на ветру, так и тянет сказать глупость сопливую, но Олег сдерживается – сейчас не время. Волков кладёт бутылку на грязную крышу, покрытую пылью и жёлтыми листиками берёзы. Смотрит Серёже прямо в глаза, приподнимает бровь, приглашая. Изящная ладонь мечется к бутылке быстрее, чем Олег успевает сообразить. Мягко перехватывает зелёное стекло и крутит, не давая опомниться никому из них. Бутылка указывает на Олега так чётко, что оба синхронно хихикают. Будто кроме Олега тут выбрать некого. Будто _Серёже_ кроме Олега вообще выбрать некого. Разумовский на него не смотрит, ждёт вопроса, нервно покусывая губу. «Я тебе нравлюсь?», хочет спросить Олег. «Что ты ко мне чувствуешь?», хочет пафосно бросить Олег. «Будешь моим парнем?», несмело предполагает Олег. И Серёжа – он видит это точно – совершенно к этому готов. Но спрашивает Волков почему-то вообще не то. Может, это ветер, который почему-то принёс на их крышу огромный алый лист клёна, может закат, почти невидимой багровой полоской всё ещё висящий где-то у самой земли. Может, это Серёжа просто. Не спросить Олег не может. – Ты чувствуешь себя счастливым со мной? Выходит почти жалобно и совсем тихо, Олегу мысленно хочется себе отвесить пенделя хорошего, что испортил такой момент. Только вот Разумовский не выглядит так, будто его что-то не устраивает. В голубых глазах, едва различимо сияющих в наступающей темноте, мелькает благодарность огромная, и Олегу легче становится почти мгновенно. – Только с тобой и чувствую, Олеж, – Серёжа говорит тихо-тихо, почти неслышно. Ветер взвывает не вовремя, но Волков, пялящийся на парня, не упускает ни звука. – Твоя очередь. Олегу, наверное, нужно захотеть скакать от восторга, или почувствовать пресловутых бабочек, но у него внутри лишь разливается бесконечно прекрасное юное солнце, рыжее и мягкозвучное. Он крутит уверенно и вовсе не удивляется, когда горлышко криво запущенной бутылки тыкается в бедро Разумовского. Тот прыскает от смеха. Потом мигом серьёзнеет, даже чуть-чуть хмурится – точно что-то серьёзное хочет спросить. А Волкова почему-то вдруг так накрывает дефицитом его голоса, будто он не слышал Серёжу год. И что бы тот сейчас ни сказал, Олег будет ему безумно благодарен. – Ты... ты чувствуешь себя дома со мной? Голос уносится вдаль, крошечной птахой в крутом пике рухая к грязно-серому, как закрашенный холст, асфальту. И Олег возносит свой голос к самым небесам, подхватив у самой земли, бережно окутав теплом ладоней: – Только с тобой и чувствую, – твёрдо отвечает он. « И в комнате полной искусства, Я продолжал бы смотреть на тебя. Вдыхал бы твой запал безумства, И с тобой сходил бы с ума »