As the world caves in

▶️ Денис Майданов «Оранжевое солнце» « Всё, всё меняется, просто растворяется и в закоулках вечности теряется. И кто-то в этой скачке, в этом вечном стремени, станет, увы, простым осколком времени. » Всё, чего Лере хочется – выспаться. Смачно задрыхнуть на сутки, вылезая из постели только в туалет и перекусить. Ей хочется отключить связь, поставить на репит что-то спокойное и спать. Спать. Спать. Впрочем, Лера редко получает то, что хочет. * * * У Серёжи стойко звенит в голове тревога, уже несколько лет трещит сиреной, воет, орёт, вопит, как последняя дрянь, и он совсем ничего не может с этим сделать. Раньше было проще – можно было обхватить Олега руками, длинно выдохнуть в его крепкое плечо и отпустить проблемы. Сейчас – нельзя. Сейчас Олег не разрешает даже прикасаться к себе, а, может, Серёже только чудится отторжение в родных глазах, он понятия не имеет. Он так устал быть рядом с Олегом – чёрт, да кто бы знал, что в холодном подвале было намного спокойней. Подвал, конечно, сам по себе – не лучшее помещение для жизни, но и Волкова там нет: нет возможности прикоснуться, а значит – легче держать глаза открытыми и рассудок чистым. И Серёжа только через месяц узнает, как сильно Олегу не хватало всё это время рук, обхвативших талию в отчаянном объятии и мокрой щеки, прижавшейся к плечу. А сейчас Серёжа пьёт. Непозволительно много для гения и непозволительно мало для человека с разбитой душой. Он в одиночку осваивает бутылку какого-то там шато-марто-хуйто древнего года (в отличие от Олега, он в винах разбирается с трудом). Эта бутылка оказывается последним, что есть у них в доме, поэтому с тяжёлым вздохом он набирает Леру. Голос на том проводе сонный и злой, но хотя бы не сбросила. – Слушаю, блять. – Валеерочка... – сладко тянет Разумовский, а девушка мгновенно понимает, что он пьян, хоть речь у него и связная. – Привези мне вина, пожа- – Нет. Сергей, вопреки ожиданиям, только вздыхает тяжело и извиняется за беспокойство. Проклиная свою доброту всеми проклятиями мира, Лера сообщает, что она не миллиардер, и у неё есть только дешёвая пузырчатая бурда из Пятёрочки. Сергей странно затихает, но соглашается – и переводит деньги на такси (подозрительно на пару тысяч больше). * * * Открывает девушке какое-то жалкое подобие человека с вымученной улыбкой. На подобии – потасканный фиолетовый свитер. Макарова вообще удивлена, что такое убожество обитает в гардеробе её босса. Но, вглядевшись, узнаёт эту вещь: Волков однажды обмолвился, что в студенчестве у Серёжи был такой же, филетовый и колючий, а ещё... а ещё, что они начали встречаться, когда Серёжа был в этом свитере. Лера понимает мгновенно. – «Вещь может рассказать о человеке намного больше, чем человек о вещи», – задумчиво тянет она, отдавая бутылку. – ...что? – неразборчиво бросает полупьяный Разумовский. Шампанское он держит неуверенно, а колени чуть подрагивают. Лера бы и сама почувствовала себя Холмсом, да вот только все эти вещи были очевидны с самого начала – как она вообще могла не заметить! – Это «Пёстрая лента», – быстро проговаривает Макарова, выходя за дверь. Останавливается, с ободряющей улыбкой оглядывается через плечо. – Удачи, Серёж. Разумовского непривычно тепло колет от этого обращения с её стороны, с губ само собой слетает тихое «мерси, ма шери», и он подрагивающими пальцами запирает дверь. Что ж, пора. * * * Олег уже собирается спать, когда в дверь его комнаты тихо стучат. Он поднимается, поводит разболевшимся на дождь плечом, и открывает. Сам удивляется – блять, а кого ещё можно было ожидать увидеть, когда живёшь в двушке с одним человеком? – Серёжа? Что-то случилось? – тихо спрашивает он, замечая странный блеск в лазурных глазах. Столько времени прошло, а он всё ещё не может насладиться этим потрясающим цветом, каждый раз заглядывая в родные глаза с упоением мальчишки. – Случилось, Олеж... много чё, вообще-то, знаешь? Только сейчас Волков подмечает, как подрагивает линия губ, как веки едва заметно прикрывают глаза, делая прищур томным, а пальцы сжимают горлышко бутылки... О боже. И свитер! Олег глубоко вздыхает, прогоняя маняще приятные мурашки, и бросает, что подойдёт на кухню через пару минут. Разумовский несвязно что-то бормочет, а Олег распаковывает личный арсенал – припрятанная бутылка виски, чисто так, на всякий там случай, и всё такое. Он отхлёбывает пару глотков для храбрости прямо из бутылки, а потом ещё пару на удачу, и ещё – потому что кто бы там ни был, наверное, любит троицу. Накидывает цветастый халат, спизженный у Серёжи из шкафа и выбирается на кухню. Его слегка ведёт – вот бы никто и в жизни не подумал, что этого здорового мужика развозит с глотка алкоголя, как подростка! По ногам приятно шибает лёгкой слабостью предвкушения, в мозгах – пустота кристальная, почему-то рыжая, совсем чуть-чуть лазурно-сияющая. * * * « Всё, о чём ты думаешь, всё, о чём ты думаешь, – Я знаю, тоже я об этом думаю » Разумовский обнаруживается сидящим на полу, прислонившись к духовке. За окном ни черта не видно, дождь хлещет наотмашь, как плетьми. Ощущение такое, что небо милостиво решило вылить пару тонн водной массы именно на их окна, чтобы, не дай кто бы там ни был, им не пришлось смотреть на алый закат. У обоих в голове – кладбище воспоминаний, закатов и алого кругом. Оба безошибочно находят в эту секунду где-то на задворках отшибленной болью лет памяти то единственное, что сейчас нужно. Встречаясь взглядами, пересекаясь душами под растревоженный цокот капель по стёклам, они вспоминают алый закат на грязной питерской крыше, и оба рады, что сейчас – по-другому. Потому что выносить алое выше их сил, на их руках и совести алого хватает, так что они просто молча благодарят дождь. Да и грязная крыша – не лучший вариант. У Олега спина болит, ноет плечо на погоду, а у Разумовского от этого щемит где-то глубоко, намного глубже искренней радости прощения. Кухня будто подсвечена изнутри. На улице такая темень, что даже неоновый вырвиглазной вывески ночного клуба в доме напротив не видно. Волосы серёжины разметались по плечам, неаккуратными мазками очертили тонкую белоснежную шею. Грёбаный импрессионизм, где чёрного случайно на половину больше, чем позволено. – Ты как Юдифь... Помнишь? – бестолково бросает Олег, плюхаясь рядом с Серёжей. Совсем близко, чтобы плечом касаться его плеча. Разумовский смеётся неслышно, полупьяно жмурится и бормочет, что Олег тогда Пигмалион – Волков не согласиться не может. Сквозь потоки воды тускло пробивается равнодушный свет уличного фонаря. Жёлтый, почти оранжевый, так красиво блестит на рыжих волосах, что у Олега дух захватывает. Эфемерное касание протягивается между ними напряжённой нитью, пока они, застыв музейными статуями, не могут пошевелиться. – Сыграем? – слетает беззвучно с тонких губ. Олег угадывает интуитивно и кивает – чёрт знает, что там Серёжа предложил, но ему, в общем-то, плевать. Он на всё, как говорится. Серёжа кладёт на пол так и не открытую бутылку, тонкое запястье играет выступающими костяшками в мягко-оранжевом фонарном сиянии. Бутылка указывает на Волкова. Будь им по семнадцать, они бы хихикнули, Олег бы обязательно бросил что-то колкое, вроде – «как неожиданно, ведь нас здесь так много!». Но они лишь упоённо дышат воздухом единения, а на волосах Серёжи ало погибает просроченный закат. Мужчина долго собирается с мыслями – Волков подавляет желание помочь, хотя бы ладонью прикоснуться к плечу. Наконец, шёлк волос колышется, ресницы дрожью окутывают щёки с давно потухшими веснушками. – Ты всё ещё... – сглатывает судорожно, смотрит отчаянно, помощи просит. Волков едва ощутимо дёргает уголками губ – и Разумовский заканчивает на одном дыхании: – Ты ещё чувствуешь себя дома... рядом со мной? Олегу даже не нужно было бы смотреть, чтобы знать, как болезненно блекло впали щёки, как мягкий оранжевый свет, прерываемый вселенским потопом, очерчивает высокие скулы – слишком явно, слишком контурно по границам черепа, слишком, слишком, слишком много всех этим «слишком». – Только с тобой, Серёж, навсегда. Олег подбавляет в голос твёрдости, хотя у самого внутри землетрясение, сердце несётся чертовски быстро, и в голове преступно-алым набатом отбвает заупокойную – Серёжа, Серёжа, Серёжа, всегда и везде, только Серёжа, никого мне не надо больше, только Серёжа пусть рядом! Разумовский выдыхает громко, жмурится изо всех сил, а слёзы всё равно сами собой катятся по исхудалому лицу, скульптурно ограничивая дозволенное. Олег окидывает его всего взглядом – с ног, которых в темноте кухни почти не видать, по выпирающим коленкам, трясущимся ладошкам, поджарому животу под крупной вязью драного свитера. По часто вздымающейся груди, оголённым проводам ключиц, беснующейся синей полосочке вдоль шеи – и до самых лазурных глаз, да там и тонет с концами. Какая банальщина, господи. Олег моргает пару раз, осознав, что слишком долго пялится. Хочется крутануть со всей силы, чтобы дешёвое шампанское брызгами расцветило ночную кухню с мягкими переливами тёмно-тускло-оранжевого на стенах и полу. Чтобы бутылка растрепалась клочьями, повисла, как желе, и томящмй вопрос остался бы неозвученным. В эту игру могут играть двое, думает Олег. В эту игру – снова, какая ирония! – хочет играть только один. Вопрос давит ошейником – спасибо, без шахмат. – Тебе со мной всё ещё хорошо... Чёрт, не то... – Олег ловит напряжённый взгляд, сквозь пелену солёного в глазах Разумовского угадывается страх. Волков прикрывает глаза, чтобы не видеть, и... – Я имею в виду... тебе всё ещё хорошо со _мной_? Или... возможно, тебе было... или сейчас... хорошо с кем-то ещё? Формулировка идиотская и по-детски наивная, но Олег уверен: не скажи он ни слова, Серёжа бы понял всё и так. Дождь занимается с утроенной силой, почти скрывая фонарную желтизну за потоками воды – рыжие волосы тоже тусклеют совсем, разве что плакать Серёже не хочется. Жаль. – Никого, Олеж... только с тобой, – выдыхает он, смотря в пол, боясь двинуть даже пальцем, и его вдруг прорывает, прямо как этот чёртов дождь на улице. Серые дома омыты с ног до головы, укутаны в ледяной плащ октябрьского ливня. Ветер прилепляет к стеклу огромный алый лист. – Я не хотел даже пробовать, представляешь, даже, блять, за ручки держаться ни с кем, кроме тебя... Я думал, что это ненормально, когда вот так – намертво, до конца жизни и дальше, ещё намного дальше. Но это же ты! – Серёжа вскидывает на Олега отчаянные глаза, синева растревожено плещется на самых ресницах, того и гляди хлынет по бледным щекам. – Страшно просто было, тогда, в подвале, что ты... не убьёшь меня, вот чего я боялся, Олег. Это звучит так по-собачьи преданно и тоскливо, что у Волкова погано свербит в носу, а подбородок трясётся мелко-мелко. Мягкий оранжевый вдруг пробивается сквозь пелену дождя, озаряя мокрые дорожки на щеках. – А сейчас... я был уверен, да и сейчас, что ты не захочешь снова... со мной... что ты... – Серёжа кажется крохотным, сжался весь в один тощий несчастный комок. Олег хочет было помочь, но тот вдруг вскидывается, отчаянно подрываясь ближе: – Олеж! Я не могу это больше! ...не могу! Ты хоть, не знаю, застрели меня, блять, я сам скоро без тебя сдохну, Олег! Голос его срывается на крик, пальцы плотно вцепляются в ворот халата, а Олег... Олег думает, что утром картошку пожарит. И что свитер этот филетовый – тот самый – делает из Разумовского мелкого студентишку без денег даже на лапшу, и даже веснушки будто оживают. Волков мягко смеётся, накрывая ледяные руки, сжавшие ткань до побеления костяшек, своими тёплыми большими ладонями. – Дурак ты, Серёж, и напридумывал ерунды всякой. Разумовский в его руках начинает реветь совсем откровенно, подвывая и хлюпая носом. Волков понятия не имеет, кто придумал, что истерика – даже от облегчения – дело эстетичное. Они сейчас совсем не эстетичные – слёзы-сопли-слюни размазывают по одежде, руки трясутся, будто от препаратов, а лица медленно опухают. Олег думает, что потом голова болеть будет. * * * « Все расстояния мысли и желания, когда-нибудь кончатся – и уйдет сознание » Так и случается. Через час они сидят всё там же, дождь лупит также громко и мощно, будто бы ждал этого вечность, а на полу всё так же валяется неоткрытая бутылка дешёвого шампанского. Истерика, схлынув, оставляет за собой что-то муторное и грузное, алкоголь уже «переварился», но головной боли лишь прибавляет. Серёжа всё также цепляется за лацканы олегова халата, а тот всё также держит свои ладони поверх дрожащих тонких рук. Шорох дождя убаюкивает. Глаза начинают слипаться, так что они силой воли (других сил уже никаких не осталось) перетаскивают себя в постель. Чью – они так и не разбирают в темноте, но это и неважно, в общем-то – очевидно, теперь у них снова одна постель на двоих. Засыпая, Разумовский бормочет сквозь пелену ненавязчивых сновидений: – Картошку пожаришь завтра...? – Мгм... И в музей надо сходить, – лениво отвечает Волков. На периферии сознания болтается обрывок дурацкого анекдота – «сначала картошку, а потом тебя». – Лучше сковороду тебе купим, – шепчет Разумовский, проваливаясь в сон. Олег не спорит с ним (ещё бы, как во сне спорить-то?), но твёрдо решает, что в музей своё чудо тоже стаскает. И обязательно к старым мастерам... К Юдифи там, «Мадонне», Рембрандту... Обязательно... Мягкий оранжевый щурится по-кошачьи фонарным глазом. На дороге медленно образуются грязные лужи, по которым с веток капает остатками прошедшего ливня. Рассвет выползает поздно, неохотно, бесконечено-очищающе алеет, будто вновь расцветшие веснушки на впалых щеках. Первый любопытный луч выхватывает из тьмы фрагменты сплетённых намертво тел – словно живописец смешивает чёрное с рыжим и упивается безбожно-неземной красотой. Ало настолько, что смотреть больно. Их бы убило алым, да только глаза в глаза – до конца жизни и дальше – и ничего, кроме друг друга, не видеть больше. « Там есть, конечно, солнце - оранжевое солнце – Гуляет по проспектам больших городов. А мы сидим на крыше – кто выше, а кто ниже, Друг друга обнимая мохнатым крылом. Взгрустнулось мне быть может, но думай о хорошем – Это всё потом. »