Королевские кобры
17 ноября 2021 г., 07:13
Пытайся делать так, как хочешь, а не так, как правильно. Выставка грехов, но мне нечего скрывать. Запомни навсегда и выпусти из головы. Здесь были только ты и я, но не были мы.
Шаг за шагом, всё ближе и ближе. Они дышат друг другу в спину. «Я его вижу». Он сжимал в руках тупой огромный нож. Холодный, как лёд. Лучше бы пистолет. Лезвие его не резало. Рвало. Пыль луны освещала растерзанную им перламутровую кожу. Он рисовал картину. Уже занёс над своим брыкливым полотном смертоносную кисть. Холстом его стало тело, по которому он рассыпал буйство красок, надменно держа спину. Горд им даже больше, чем надо. Слабее, чем обстоятельства. В руках его — неутолимое желание, в глазах — невыразимая печаль. Голова угнетённой невинности с травой совокупляется. Соломенный рассвет смешался с палевыми листьями под ногами. Так мало было ею прожито, так мало ему об этом жаль. В одно мгновение художник по живому вскрыл её внутреннее пламя, все оттенки бордового, прерывая долгий плоти плен. Не получилось яркой сказки — засыхала стремительно краска, превращаясь в тлен. Осыпался тесак рябиной переспелой. На холсте, в песочной мгле, алела чёрная тоска. Закатом её дней стоит, любуется. Для кого-то герой, для других — просто падаль. Кэтрин смотрит в его глаза. Соли смотрит в его глаза. Все они всегда хотят знать ответ. Они услышат его, да. Но будет ли он правдой? Нет. Для него всё это — просто звуки. Те слова, что будут ими сказаны и им самим. Кэтрин цепляется за его руки, сжимает жалобно ладони, но ему всё равно. Она горько шепчет «прости», хоть он и не прав. Последнее отдаст, лишь бы её не убили. Боится возвращаться в кошмарный сон к отцу. Но её убийца или же спаситель не видел причин оставлять её в живых. Она из тех, кому хотелось бы любить. Но она неспособна. Для неё не важны были причины, почему следует подобную любовь на корню убить. Нельзя позволять человеку утопать в тебе, если ты не можешь это чувство вернуть в ответ. Она убивала, топча гордость влюблённых, как тараканов. Она — серийный убийца. Кэтрин с упоительной нежностью смазывала механизмы своих капканов. Добивала тех, кто уже был её безответностью ранен. У неё всегда наготове был свой камень. Доброта — показуха, в тихом омуте кроется жестокость. Пороки она искусно выдавала за добродетель, милая моя обманщица. И он такой же, как эта — любитель и резать, и бить по живому. Он и себя не прочь был бы убить. «Прости меня, если сможешь». Тело таяло в талой воде. С нахлынувшей грустью он легко расправился.***
Одноразовая, легкодоступная и легкозаменяемая. «Мне нравится прикидываться, что у меня завышенная самооценка. Чувствую себя особенной». — Он был уже влажный от моей лжи. — Неужели, а врать не надоело? Самой себе и всем остальным. — Мне не страшно. Я же шлюха. — Только в их глазах. — Потому что сплю с парнями просто для удовольствия. У меня ощущение, что мы в летнем христианском лагере, где у каждого подростка — спермотоксикоз. Им там очень нравилось, когда я стояла, молясь, на коленях. Моя юбка задиралась, верующие лицезрели их главную зависимость и самую достойную поклонения часть женского тела. Буквально то, откуда все они и явились на свет божий, собственно говоря. Где родился, там и пригодился. — Им нравится то, как я свожу их с ума, делаю то, что другим кажется пошлым и вредным. Меня саму каждый раз будто уносит на американских горках. Не потому, что я люблю хоть одного из них. Ха-ха, любовь. Я остыла к этому, меня тоска берёт от одной мысли о привязанности к кому-либо, словно я добровольно связываю себя цепями обязательств и прочих условностей с тем, кого в любой момент могу заменить. «Потому что нет человека, способного меня полностью удовлетворить». — Ты ошиблась, Кристин, когда решила отдать своё чернильное сердце этому мудаку Крису. Он не стоит внимания, заметь, о любви не идёт и речи, ни одной уважающей себя девушки. Да и не уважающей тоже. «От разбитого сердца нет лекарства. Оставайся одна или с кем повезёт». — Мне нравятся свободные и независимые, но их оторванность от реального мира меня напрягает. «Бродяги Дхармы» заводят своим пофигизмом к этой скучной жизни, но с ними долго не потусуешься — быстро откинутся, да и денег у них особо не водится. Приземлённые коммерсанты меня вгоняют в тоску своими ограниченностью и стремлением лишь к материальным благам, напрочь лишённые вкуса к настоящей жизни и каких-либо искренних желаний, не навязанных обществом. Мне не угодить, понимаешь? А ведь каждый из них мечтает сделать меня своей. «Нарциссанутая сучка», — едкий голос проел плешь в мыслях Кристины, скептически выслушивающей оправдания распущенной половой жизни её закадычной подружки. Как же она ненавидела её в такие минуты. Пустого самовосхваления и непомерной гордыни. Эти дифирамбы хором пела вся школа во славу Кэтрин, показушно уставшей от всеобщей лихорадки в её честь, но втайне упивающейся присутствием внимания ненужных ей людей. Эта музыка лицемерия фоном шла на протяжении всей её жизни. К хорошему быстро привыкаешь. К раболепному восхищению и слепому поклонению, словно к живому идолу, — тем более. — Она сама хотела его, уж поверь мне. Рики зацепил её настолько, что Кэтрин захотелось играть в эти игры, беря саму себя на понт раз за разом. Проверяя, на сколько её хватит. И ждала в изнеможении, когда ей наконец-таки надоест. Мучить его и себя своими выкрутасами, непостоянством и сумасшедшей тягой к саморазрушению. Эти созависимые отношения против всякой воли затягивали в водорот неутолимой пагубной страсти и звериной ненависти. Когда не знаешь, что будет завтра. Только то, что это будет пекло из чувств и эмоций, в которых сгораешь сам и безжалостно заставляешь другого изнывать в искусственно созданном адском пекле. От этого не так-то просто отказаться. Ты погибаешь, зная, что точно так же изводиться от несчастной любви твой оппонент в этой больной игре для искалеченных морально людей, своими руками стягивая удавку на шее ему и себе. Целовать до изнеможения, до удушья, выпивая с воздухом до последней капли жизнь из другого человека. Обнимать так, чтобы кишки вылезали каждый раз наружу, обнажая истерзанную душу. В смешной футболке, с тарелкой жареной картошки в руках. Весёлый и находчивый. В нём было столько света, что ей хотелось поглотить его всего, без остатка. Она была жадна до чужой радости, которую не могла извлечь естественным путём, её способ — особый. Ходячая депрессия. — «Богу отрубили голову. Он уже никого не сможет утешить», — доносился безапелляционный атеистический говор из телека. Будто осколок врезался в горло. Раньше всё, что видела, Кэтрин ненавидела, не любила, была готова тушить обо всё окурки, как в лужах. «Бога нет, но он всё ещё прощает». Но ей никого не было жаль. «Отпусти, отпусти, брось», — безуспешно умолял внутренний голос. Хотелось сбежать, но от себя никуда не деться. Всё без толку. Она уже похоронена тут. Рядом с тем, кто непринуждённо смеётся над несмешной передачей по телевизору. Глухой к её душевным мукам. Завтра не будет лучше. Уже никогда, казалось, не станет. Не знать бы его, не помнить. Всегда, когда она «за», то он «против». В этом вся их суть. По следам на её щеках, как по мокрому асфальту, дождём полились осенние слёзы, пересчитывая каждую родинку. Глаза излишне намокли. Кристалльные капли оледенели в изгибах губ, покусанных языками самокритичного пламени. Деревья жестоко били по окнам. Улыбка Рики стала похожей на скобки. Он медленно перевёл взгляд на застывшую посредине комнаты пластмассовым манекеном Кэтрин. Лучше бы она неприкрыто злилась. К чему эти тихие слёзы, он понять не мог. Замкнутый парень, застрявший в каменном замке. Изоляторе, куда возвращаться — привычка лохов. Бегущие строки посыпались на кафельный пол внутривенным стеклом вместе с грязным бельём. Она с ним наедине сгорала в костре страха и теней. Кэтрин плакала, огонь в ней пел. Рики тянуло к ней. Он не хотел её хотеть. Всё, что в ней есть — навязанный обществом вкус. На речном дне глаз метались из угла в угол металлические грозы. Никогда ей не полюбить его таким. И это взаимно. Рики поцарапал десну. Они не рисковали друг с другом соприкоснуться. Социальные инвалиды. Волны боли плескались в висках. Он бы любил её до синяков на сосках. Потом бы выкинул, как ненужную вещь, вычеркнул. И так по кругу, пока не затянется петля, а под ногами не расшатается стул. Это зеленоглазое такси увезло бы его в неведомый трип. Он бы ездил ей по ушам, зализывая нанесённые им же ссадины, заставляя её всё выше прыгать. Текстуры поплыли в глазах от предвкушений. Так низко. Он не такой, как все, пустышка ему не нужна. Зигзаги сверкали, оттеняя мешки под орбитами в покоробленной мгле. Тусклый свет синего экрана набросками маячил по их лицам, пока не стало видно титры. И жизнь вместе с ними прервалась. В слепую, на ощупь, в пустую бездну темноты, перегоревшая с последней лампочкой Кэтрин в домашних тапочках монотонно приближала к нему своё полумертвое тело, чтобы не сгнить окончательно. Рики испугался. Легче замкнуться и закрыться, подорвав последние мосты. Всё заранее обречено. Зачем гнаться за эфемерным, искать повод грустить и друг друга калечить? Они всё равно разобьются в конце. Мир уныл и тесен глазами обоих. Кэтрин надоело быть одинокой. Она протянула вперёд руку, случайно касаясь его плеча. Вызывая холодный пожар внутри ребёр. Он точно знал, что это будут грабли. Пространство резко сжалось в вечность, стало жутко. Не отличая того, что есть, от того, что придумал. Разве это предел его надежд? Это было похоже на пьяный бред. Желание обладать прекрасным брало верх. Умерев в пустыне мрака, они начали жить. Спирт обжигал её желудок, взяв все прекрасные мысли в зажим. Фальшивый смех громких шуток из телека замолк, не нарушая привычный режим. «Нужно расслабиться, немного остыть», — кормил он себя пустой ложью. Секунды без этого наркотика — грёбаный ад. У него табу на её имя. Гири повисли грузом 200 на его душе. Он прокажён. Беспредел. Мир, будто в целлофане, — ему становилось трудно дышать. Заменил собою воздух вместо самых ярких эмоций её мандраж. Они решили молчать, оставив зло на потом. Но когда над их морем холодной войны исчезнет туман обоюдной лжи, минутная блажь, обидно станет вдвойне.***
На вымученно отбеленной футболке Джуно расползалась буро-малиновая клякса крови. С отполированного до режущего глаз блеска ножа отвратительно медленно стекали красные капли. Он чересчур загнался, видимо, потому что у него странным образом перехватило дыхание. Свет луны поглощал его. Соли испугалась тогда, что тот, кто идёт по черепам, может оказаться асматиком. Хотелось лишь вежливо пройти мимо. — Иди домой, Соли. Она будет переживать. — Кто? — глупый вопрос, но всё от растерянной близости к призрачной плоти, вымазанной в собственной крови. — Мама, кто же ещё. — Ты беспокоишься о ней? Она живёт в другом штате. Здесь только мой отец. Или же ты имеешь в виду… Перед глазами Соли в густой пелене вязкого серого марева живо возник образ той женщины в белом, что кричала его имя по ночам и звала на помощь. Она почти не удивлена, что этот парень с замашками убийцы и психопата имеет к ней какое-либо отношение. — Да, — он вытер краем футболки чёртов нож. — Я обещал привезти ей «Возвращение в Эдем». Джуно был для неё чужим, но составленным из того, что было и в ней. Эти мгновения затеряются во времени, как слёзы в дожде из грязи и вранья. — Тебе просто не доводилось испытывать то удовольствие от убийства, которым наслаждаюсь я. Но, определённо, оно доступно не каждому. Мне лично не хватает силы воли, чтобы остановиться вовремя. Истошно яркие цвета и краски блёкли для него. Сумрачного и глубоко несчастного. — С возрастом желания уходят вместе с мечтами и надеждами, оставляя лишь неутолимую тоску. Будущего нет. Реальная жизнь опасно напоминает экранную. — Молоток и гвозди, Джуно? Ты серьёзно?! — Они отражают мою индивидуальность. «Я разобью им души твоей окна». — Расцветает счастьем любая боль. «Сердце моё размером с твою ладонь». И в лиловом небе над головой светит сахарный полумесяц. Любовь до мурашек. «Похороните меня в солнцезащитных очках и с руками, сведёнными за головой». — То, что творится у меня в голове, куда интереснее того, что происходит снаружи. Амбизициозные планы и нулевые возможности. — Наши компенсирующие фантазии, призванные унести нас от угнетающей реальности, часто обращаются в ужасы. Щит доводов рассудка трещит. Торгует воображением. Без сложности не понять загадку. «Он существует за счёт того, что есть ты». Джуно будто… мёртв внутри. «Моя жизнь — бег на месте». Любовь можно встретить даже в аду. — Предпочитаю видеть мир таким, каким я его помню, а не таким, какой он есть. «Хочу смыть этот день». — Идеи, как инициативы, — наказуемы. Пальцы, словно фонарные столбы, ловили на себе отражение мечущихся из одного мягкого угла атмосферы в другой острые жёлтые молние, сжигающие призрачную перину небес. Из глаз потекли дошкольные слёзы. — Ты впадаешь в крайности и патетику. Этажи матов учеников поражают. Мой мучитель. Секс, боль и скука. Страсть превращается в болезнь. Перед неизбежной катастрофой лишь меланхолия не даст окончательно слететь с катушек. — Люди одиноки потому, что считают, будто их жизнь должен кто-то украсить.***
— Кэтрин очень нестабильна. Психика её лабильна. Пограничное расстройство личности, хули. Она разорвала моё сердце вклочья своими качелями. «Люблю, ненавижу» — у меня срывает крышу! «Негодяй», «урод», «уходи, нет, приходи»… Свистопляска на границе моей нервной системы. Парадоксальное мышление. Внутренняя разорванность. Диффузное «я». «Кто я?». Ходит по лезвию бритвы. Жизнь «здесь и теперь». — Она настолько выпотрошила мою душу, что хоть в удавку лезь. Это крайне истощает. Бесконечное дисфорическое состояние. «У тебя ненастоящая душа, да и тело твоё — подделка. Ты всего лишь нечто, притворяющееся человеком. Прислушайся к себе. Чувствуешь эту неуловимую сущность, скрытую в твоих самых мрачных снах?».***
— Ждала кого-то другого? Кэтрин подавила нервный смешок. «Ты умерла в моих глазах». — Я сам дурак. Мне важнее мой покой. «Нам не по пути с тобой». Увы, отказ продлится недолго. «Мне так нужна привязанность к кому-то». Рики ждал и терпел. — Плачь, сука, плачь, плачь! «Мои желания закон, ну-ка выполняй»? Мне сегодня плохо. Поэтому ты должна рыдать. Ведь внутри меня дыра. — Чего ты надула губы, дура? Он держал в обнимку привычки, что делали его трупом. Нужен был лишь повод. «Я пойму, я всё пойму. Просто нам не повезло». — Я сам уже не понимаю, кто на самом деле виноват. «Почему я способен тебя простить?». «Ты всё умираешь, умираешь…». — Ну так умри окончательно! И он её убил. Падший ангел размозжил черепушку Кэтрин. «Плачь, плачь, плачь!». «Не преследуй меня». «Мне не нужна твоя любовь». — Я должен был давно понять, что тебе плевать. На душе груз тяжелее, чем молот. «Не взаправду всё, я знаю, что мир нарисован». Сжигал сигареты, они горели, будто напалм. Наломал дров, растопив ещё больше костёр внутри. Всё не так, как он хотел. Тупая боль пробила висок. Небо горело от края до края, облака расколоты звоном. «Мне с тобой так легко». В груди сердце бешено загонялось. Ночь незаметно легла у его ног, как верный, но слепой пёс. Боль застыла в её глазах. Он остался совсем один. Настолько одинок, что ему захотелось умереть. Деваться некуда — свой мир он сам разрушил. Это был дождливый день. По мутной воде плыли тени смерти. И призрак его любви в холодных зеркалах тонул, как свечи багровой зари. Царство вечного сна забрало её. «Возьми моё сердце. Возьми мою душу». На всей земле он любил лишь её. Пальцы крепче обхватили деревянную рукоять. «Возьми моё сердце». Покой ему не обрести уже нигде. Она уснула на его руках. Они все найдут свой потерянный рай, все разбитые жизнью надежды и мечты, в мире снов. Лишь в мире снов.***
На разбитые стёкла лёг узор. Дым без огня. Глаза устали искать глаза. Принял на грудь, и вроде бы уже нормальный. Багровые сны под угасающим небом. Время утекало, словно песок, сквозь пальцы. Оно замедляется. На это есть сотни причин. Голова больна, будто вблизи разлили фуру с парфюмом. На небе сгущалась красная краска. Рассвет насытился благодаря голодному закату. Минуты-предатели. Тик-так. Они сломались. Сторчались. Не потребовалось даже суток. Глубокий поцелуй с феназепамом. Долбит по дёснам на бис. Кажется, уже хватит. Буан молча накрыла Рики пледом, стараясь не разбудить. Обагрённый кровью подол его свитера её нисколь не напрягал, хоть и происходящее не совпадало с нормой. Она лишь на секунду задержала на нём взгляд — повод закрыть глаза. Игра получше, чем у актёров в порно. Люди всегда избегают смотреть в глаза, а жаль. Они могли бы всем всё показать. Один на один с глупой темнотой. От неё не уйти и не перемотать. Белые простыни всё делали чище. Именно поэтому появился шанс сделать всё, как ей хотелось, в последний раз. Провела по его руке своей, он не заметил этот краткосрочный плен. Спасибо, что он жив и здоров. Переживала лишь за пару потерянных лет. Из всех предлагаемых сейчас развитий событий её невольно пугало остаться с ним наедине. Но Буан пересилила индикатор угроз, постепенно убивая себя прежнюю. Плавники зацепились за рыболовную сеть. Суть в том, что она была здесь. И это вовсе не предел и не потолок. Антидепрессанты её не спасут. Они постепенно убивают её прежнюю. Космический корабль, при виде которого всё умирает и тонет, идёт ко дну. Сложно подбирать пароли, пряча тайники. Люди сделали их такими. Они не странные, просто всегда думали о другом. Доброта её всегда обращалась в пули. Осталась одна советчица — злость. Восемь часов заслуженного сна, ей уже пора. Легла рядом. Она всегда будет с ним рядом.***
Звёздная ночь. Ненамеренно живы. Очень паршиво. Не дать покоя усопшим — кредо на лицо. Не стоит ждать завтра, бояться его, ибо не будет ровным счётом ничего. Карусель жизни крутится, пока людей от неё не стошнит. Они спичками горели в коробке, завидуя непринуждённому сиянию звёзд. Дышат урывками, никто не предупредил сразу, что будет так скучно. Терпи. Убегай от себя. Земля пухом влюблённым. — Ты так напугана… Остановись на секунду. Станцуй. Танцы с кухонным ножом. — Это будет самое красивое убийство. Не вернуться назад мертвецу. Холодный снег с утра кормил полураскрытые алые губы. Наполненные кровью чище самых чистых наркотиков. Тварь и манипулятор. — Джуно, одолжишь кофтёху до завтра? — Ночное рандеву? — На бульваре Роз. В кармане толстовки неприятно жгло пальцы холодное лезвие. Чтобы потушить костёр ненависти внутри себя, он разжёг пожар, из-за которого сгорел заживо. — Тебе нравится Кэтрин? — непривычно серьёзно скорее утверждал, нежели спрашивал Рики. Его слова, казалось, вовсе не удивили Джуно, он только коротко усмехнулся предсказуемости своего друга в отношении ветреной блондинки. — Я похож на психотерапевта для социопаток? Они слетаются на меня, как мухи на дерьмо, но я далёк от прелестей садо-мазо. По крайней мере, не с малышкой Кэт. «Меня ждёт особый случай». — Таких, как она, хочешь на одну ночь. Без отношений. Понимаешь же, что ей наплевать, с кем? Меня однодневки не интересуют. Человек в сером той злосчастной ночью увидел перед собой окровавленную Соли в белом платье. Мрачная «невеста» хотела, но не смогла ничего сказать. Об этом помнят только клёны. «Клёво, всё понятно вдоль и поперёк». Кетаминовые сны. Лизергиновая яма. Глянец чёрных волос разметался мрачными волнами по спине Соли, сливаясь с увядшими цветами могил. Она горела, как пожар, небо для неё рассыпалось пеплом. По рассказам Буан, больше похожим на сказки, Рики был самым адекватным среди этого кружка кройки и шитья. Весёлый, иногда перебарщивающий со злободневной иронией и чёрным юмором, но неизменно добряк. С таким человеком рядом чувствуешь спокойствие и умиротворение, которое всегда можно было разбавить диким смехом, чтобы не раскиснуть и не впасть в пессимизм и хандру. «За такой улыбкой всегда скрываются самые страшные травмы». — Джуно — асексуал, а я выше этого. Мы же с тобой клубника и банан. — Ну не так же явно. — Без соплей, дорогуша. У нас всё жёстко. В вечной мерзлоте Сонных Рек, не чувствуя себя живыми, ловя каждую каплю дождя, они покорно ждали чужого лета и чужой весны. Они хотели бы убежать далеко-далеко. Но, к сожалению, им не суждено выбежать за пределы этого мира. «Мне больше некуда идти». Темнота очистила его руки от прегрешений. Медленно погружаясь в неё всё глубже, утопая в её волнах, он чувствовал холод, стекающий с его пальцев. Падая в любовь, как в пропасть, нежное забытьё, лекарство от проблем этой реальности. За гранью её терпеливо ждёт печаль. На секунду Соли показалось, что Джуно стоит перед ней. Жадно тянет руки, но она, пересилив себя, отстранилась. Зубодробительное настроение. Мозги наизнанку. «Лучше себе помоги». Дом ненависти. Слишком понятный блеф. В их ящик общество уже забило гвозди. Они сами доедят свои кости. Не нужна их помощь. «Если хочешь — убей, если хочешь — обвини». Но лучше бы повременить с этим. «Когда ты привязан к кому-то, то тобой легко манипулировать. И если ты теряешь этого человека, то в твоей душе образуется пустота. Чтобы не испытывать боль, есть одно лекарство, нет ничего его проще — не нужно привязываться к людям». В пустоте живёт лишь тот, кто был на поводу. «Жизнь рано или поздно закончится, и нас всех ждёт лишь бесконечная пустота во тьме». Он явно был посланником Триера на земле: «Меланхолия — кровная дочка уныния, греховного состояния ведущего к смерти». Неотвратимая безнадёжность. «Пока смерть нас не разлучит». Прекрасное творение сумасшедшего гения. Припадок поиска глубинного смысла. «Разум вне меня». «Мне неинтересно жить, как все. Не вкусно то, что беспокоит всех. Меня не парят общественные думы. Отстаньте от меня, назойливые мухи!». В душе Джуно был поэт. Он был уверен в том, что вечен, как и его идеология. Можно я стану твоей собакой? «Всё, что я когда-либо имел, приобрело оттенки голубого. В синей ломке смешались все цвета, хоть и моя радуга всегда была чёрно-белой. В серости — потерянное время». Небеса окрашены алым. «Я не стану тем, кем ты стала». «Тьма прикоснётся к тебе по твоей же воле». Парафильное любовное влечение. — Я умираю. — Глупышка. Мне малиново. Я весь в цепях апатии. «Коснувшись солнца, обязательно обожжёшься». — Я обожглась. Почувствовала запах свободы. Как жаль, что он длился недолго. Снова разбили сердце тысячи её чертей. В его душе ещё темней. «Уйди. Нет, останься». Отвратительно. «Я ненавижу себя». Сто процентов невзаимной любви. — Сделай же что-нибудь. «От меня беги». Букет имени богини любви. — Моё ненастье. — Какие страсти. Поцелуи кипятком медленно стекали с кровью по бледным запястьям, оставляя ожоги. Таково его вожделение в стиле торнадо. На волне бушующих чувств он впал во власть сладострастия, от одного её вида загораясь, будто спичка. Тайфун любви подобен танцам на стекле. Вены лопнули с терпением, нервы рвутся, словно струны. Ломались пальцы, взгляды — выстрелы в упор. Мозгодробительный дискурс, жертва отчаянных стонов. У него сорвало башню. Рухнув с небес на бренную, грешную землю, он помешался, как лирический герой шекспировских страстей. «Кого ещё назвать ты хочешь своим счастьем?». Ревность и осуждение её неверности. Выплывшие из пены дней и волчьих слёз чувства и мысли должны принадлежать лишь ему. «Я привяжу тебя к себе цепями и не отпущу, нашей остановкой станет рай». Рики лелеял лишь одну мечту — покончить с собой и Кэтрин, унеся их жизни за горизонт людских препятствий. Тихо любя, громко ненавидел. Он сдался без боя. Что он знал о дне чувств, которым мечтал когда-то сдаться? — Почему ты, блядь, ненастоящая?! «Потому что всё не по-настоящему». Испорчу твой день своим мёртвым лицом. — Предпочитаю смотреть на это шоу клоунов со стороны. Под хвост играется давно их волчья стая. Плоды мук его сердца. Прямой, как стрела. Жёсткий, изучающий взгляд. — Каждая минута моей жизни пуста и бессмысленна. Если не страшно, можно и лезвие бритвы любить. Колготки её в сетку, на холодном свету сиял септум. Она — изломанная кукла в мире игрушек. Оттого её глаза всегда грустят. Голова загружена гудением толпы, поглотившей её. Но это пустяк. Всем плевать. Пусть страдает им на потеху ещё. Голоса непрерывно, на повторе вторят в унисон написать предсмертную записку. Смерть манит своим красивым изгибом. Сука, облейся кислотой или сожги себя, чтобы не простыть. Она пуста. — Закрой глаза. — Мне надоело так жить! Любить до ненависти. Ненавидеть до любви. Это непоправимо. Никаких перспектив.
