Тот, кого любят

Не имеющий больше сил, чтобы махаться кулаками, Ли Феликс тяжело дышал и смотрел на Бан Чана злобными глазами из-под бровей: мол, приблизишься — укушу, а лучше — зубами сорву плоть, раз в руках больше правды нет. Непонятно за что продолжающий сражаться борец. — Так что скажешь? — Повторяет свой вопрос Чан, игнорирующий настрой Феликса в своих руках, и окидывает взглядом шестерых одноклассников. — Что ты пристал к нему? — Подаёт голос всегда молчаливый Сынмин, удивляя этим, пожалуй, всех, и делает из душной толпы смелый шаг вперёд. — Отпусти. Не отпустишь — мы… Он замолкает, стоит президенту подать свой тихий зловещий хохот, и пугливо сутулится в плечах, почти мгновенно жалея, что вообще заговорил. Инициатива наказуема — Ким знает: его агенство постоянно ему об этом напоминает, — однако смолчать и в этот раз не оказалось мочи. Ещё вчера он хотел заступиться за Феликса, когда Чан примчался к ним в комнату, но испугался — прикусил язык. — Не отпустишь — мы тебя заставим, — присоединяется к лучшему другу Чонин и встаёт рядом с ним бок о бок. — Нас больше, Бан Чан. Уходи отсюда. — И побыстрее, — вырастает над двумя маленькими парнями самый длинный среди всех восьмерых Хёнджин, кладущий руку на плечо Яна, — тебе тут не рады, президент. Феликс вздрагивает чуть ли не в шейных позвонках в момент осознания, что за него сейчас заступались одноклассники, и тут же, незаметно для всех, утирает рукавом вновь набежавшие на глаза слёзы. Его окутывает бесконечный стыд, перемешанный с такой же бесконечной злостью, и где-то про себя, на самом деле, он даже радуется, что сидит ко всем, кроме Чана, спиной. Людям и впрямь не стоит видеть эту его гримасу от атакующих всё нутро эмоций: такое зрелище мало кому доступно в принципе. Косым взглядом он касается не менее напряжённого выражения лица Бан Чана и мгновенно отворачивает голову в сторону, стоит горячему воздуху из-за тяжёлого выдоха того обкатить его правую щёку. Веснушки идут уколами от уха до носа, прогоняя прежнюю страшную гримасу восвояси, и Ли напряжённо замирает, намеренно закрывая глаза, чтобы даже боковым зрением не увидеть чужих ботинок. Он устал. Он так чертовски сильно от всего этого устал. — Не боишься потерять свой драмкружок, Хван? — Заводит всем знакомую шарманку президент студсовета, поправляя на теле брюки, когда встаёт. — А ты, Сынмин? Куда лезешь? Молчал бы, как это делаешь всегда, тебе ведь ещё дебютировать надо, или подзабыл? Хёнджин не удерживает внезапно сорвавшегося с места Ян Чонина. — Не смей угрожать им! — Кричит он на Чана, грозно целясь указательным пальцем прямо в его грудь, и внутренне леденеет от ужаса. — Ты — бес и место твоё только в аду! Дьявол! Ким перехватывает друга за предплечье двумя своими тонюсенькими руками и тянет на себя, чтобы угомонить сорвавшегося с тормозов. Хван, видя это, реагирует быстро, подступает к Яну со спины, накрывая ладонью его грудь, и прижимает к себе, переглядываясь с по-прежнему удерживающим его Сынмином. Чонин — полнейший идиот, если не понимает, что, будучи той же комплекции, что и по-прежнему сидящий на полу Феликс, может так бесстрашно открывать на президента студсовета рот. — Ах, как хорош, — улыбается Бан на эту сцену бесконечно добро и треплет местную звёздочку внеурочной деятельности по волосам, — прогресс твоей игры прямо-таки на лицо, Ян Чонин. Свободной рукой Хёнджин скидывает с головы своего друга чужую и скалит верхние зубы, мгновенно настраиваясь объявить Чану за всех вокруг кровную месть. И объявил бы, вне сомнений, если бы не твёрдое понимание, что друзья из-за этого могут попасть под удар. Он знает заведомо: в борьбе с нынешним президентом нужно быть изворотливее, хитрее, злее, быть таким, каким у него, Хван Хёнджина, никогда не получится. На одном только желании защитить тех, кто дорог, он далеко не уедет. Тут нужно другое. Мотив посерьёзнее и методы борьбы совершенно иные. В его голове непроизвольно возникает образ Ли Минхо. — Тебе лучше уйти, президент, — твёрдо проговаривает Хёнджин, прижимая к себе крепче Чонина, напрягая мышцы в руке. Бан Чан, сжав челюсть до проступивших на ней желваков, к всеобщему удивлению смиренно кивает, признавая неправоту, проталкивается мимо трёх друзей, заступившихся за Ликси, к выходу, и под всеобщее напряжённое молчание уходит прочь, избегая на пути даже Со Чанбина. Непобедимый в этот раз оказался побеждённым, но все семеро про себя осознают: ненадолго. Вместе с его исчезновением из воздуха улетучивается спёртость, и тяжёлая атмосфера постепенно рассеивается сама собой. Чонин вырывается из длинных рук Хёнджина, фыркая себе под нос, и сбрасывает с себя ладони Кима. Джисон, по-прежнему стоящий у самой двери, скрипит от всего увиденного зубами, хмуро смотря на Минхо, продолжающего быть безучастным и за всё время ни на мгновение не напрягшегося хотя бы в плечах. — Ну и духота, ребята, — разбавляет Хан обстановку, продолжая смотреть на Ли, — окно бы приоткрыть или разойтись, чтобы кислороду в комнате поприбавилось. Парни на попытку сменить эмоциональный фон откликаются не сразу. Да и тяжело это — смеяться после таких неприятных ситуаций. Но посмеяться было необходимо, и вскоре Хёнджин всё-таки улавливает подтекст, который Джисон вкладывает в свои слова, коротко в кулак хохочет, заражая своим наигранным смехом и Чонина с Минхо. Все остальные улыбаются весьма натянуто. Ким Сынмин, со свойственной себе неспособностью читать между строк и взрослой серьёзностью в глазах, приоткрывает в комнате окно и присаживается рядом с Феликсом на корточки, осторожно кладя ладонь на его спину. Жест мягкий, заставляет всех в комнате затаить дыхание и осознать вдруг явственное: они тут все не ради потехи в сборе и действительно готовы бок о бок бороться, если придётся. Совесть от этого разъедает Минхо душу. Он закусывает нижнюю губу, припоминая себе публикацию фотографии Сынмина на прошлой неделе, и мысленно делает пометку сводить совсем исхудавшего одноклассника в какое-нибудь кафе со сладкими десертами. — Ты не должен это терпеть, Феликс, — тихо проговаривает Ким и слегка треплет одноклассника по плечу, после чего встаёт. — Серьёзно. Оно того не стоит. И лить слёзы из-за такого человека ни к чему, он просто их не заслуживает. Отзывчивый, по-своему мудрый, как от него и ожидалось. Сынмин их ровесник, но иногда, вот в такие моменты, создавалось впечатление, что он старше всех них на несколько лет, даже несмотря на пристрастие к бестолковым тиктокам, хронические тройки по физике с астрономией и постоянные пропуски занятий из-за забитого графика трейни. Он просто будто бы… мыслил даже другими категориями и полагался на какие-то свои понятия — может быть от того, что ему рано пришлось повзрослеть из-за всех этих изнурительных подготовок к дебюту. И Ли, впрочем, реально чувствует благодарность за его обеспокоенность и помощь, но это не в его характере — показывать столь открыто свою искренность, поэтому не отвечает. Он в принципе ещё ни слова не проронил с самого начала коллективных разборок, да и, кажется, не собирался этого делать вовсе. И не сделал бы, если бы не окрепшее внезапно понимание, как жалко он выглядел сейчас со стороны. — Уходите, — шершаво проговаривает он, наконец, ещё не окрепшим после слёз голосом и чуть поворачивает голову в профиль, — уходите все. Прочь! Поднять себя на ноги, если заставить, — нетрудно. И Ликси встаёт, подтягивая за собой заодно упавший в драке с Бан Чаном стул. Окидывает взглядом всех шестерых парней, по-прежнему стоящих в его с Хёнджином комнате, и прочищает горло, чтобы придать тону больше уверенности. — Я сказал: уходите, — спокойно, но со всей имеющейся сердитостью в груди повторяет он, злобно смотря на стоящего в дверях, будто не к месту, Минхо. — Ликси, — тихонько зовёт его Чонин и тянет к нему в дружеском жесте руки. Но Феликс безмолвно отходит от него на шаг, обхватывая руками сам себя — рефлекторно ли, интуитивно ли, но жест очевиден, он его слабит и отгораживает от всех. Ему противно до безмерности, что так много людей увидело его в таком разбитом состоянии, и он с трудом представляет, как бороться со столь неприятным ощущением ущемлённого достоинства. Наверное, Ли с самого начала не стоило поддаваться на свои эмоции и выставлять себя таким беспомощным, но жить по-другому он пока не научился — слишком юн. И прямо сейчас ему очень хочется взвыть от количества направленных на него пар глаз, но, благо, вместо этого на его лице вырисовывается подобие кривой усмешки, которая вкупе со скрещенными на груди руками играет дурную психологическую шутку. — Не пойму, вы серьёзно думаете, что я настолько слаб? — Пытается нагнать он себе пару бонусных к карме. — Нуждаюсь в этих ваших сердобольных взглядах, жестах, жалости? Считаете, я ничего без вас не понимаю? Не вижу очевидного? Спасибо за заботу, мальчики, но не надо делать из меня дурака. Поверьте, я и без вас прекрасно со всем справлюсь. А теперь уходите. Ли Минхо, всё это время опирающийся о косяк двери, выпрямляется всем телом. — А ты и впрямь не из робкого десятка — давно всем это ясно. Гордишься этим, наверное? — Вылезает тот, чьих слов в этом разговоре вообще не ждали. — На этом и погоришь, Ли Феликс. На своей проклятой гордости, которой в тебе больше, чем всего живого на планете, на злобном взгляде, на неумении благодарить. Погоришь. — Тебе бы вообще молчать, Минхо, — дёргает его за полы выправленной из брюк рубашки Хан, обеспокоенно смотря в сторону хрустнувшего челюстью Чанбина. — Отстань, Джисон, я не договорил, — Ли стряхивает с себя его руки и делает шаг чуть по диагонали, чтобы открыть себе обзор на набычившегося Феликса. — Мои ошибки понятны, — он усмехается чистосердечно, — я их признаю. Твои — вроде как понятны тоже. Мы все их видим и тоже, как ни странно, признаём. А толку? Пока ты не признаешь их сам — так и будешь наворачивать круги по аду. И тут тебе уже ни я, ни друзья, ни он, — Минхо бросает мягкий взгляд на капитана футбольной команды, — не помощники. Тут тебе никто, кроме тебя самого, не помощник. Четыре шага отделяют их друг от друга. Минхо преодолевает их быстро и неприятно тычет в чужой нахмуренный лоб двумя пальцами, заведомо зная, что Ли в этот раз в драку с ним не полезет — слишком истощён. — Так что спасайся сам, идиот, и не доставляй мне удовольствия — не хорони себя живьём. «Идиот», — однократно пульсирует у Феликса в голове. «Спасайся сам, идиот». Они — заклятые враги. Однако все за ними всегда замечали нетипичную для врагов связь: они уважали друг друга, как уважают друг друга старые любовники, решившие остаться друзьями, и ненавидели, как ненавидят друг друга сыновья изначально враждующих друг с другом отцов. Они цапались, как цапаются мартовские коты, ругались, как ругаются хабалки на рыбном рынке, и делили всё подряд, как дети — песок в песочнице. Пару раз доводили друг друга до истерики, вместе побывали на ковре директора за саботаж в школьной столовой (Феликс отказался тогда дежурить, и Минхо вылил на него ведро воды) и вместе после этого отрабатывали дисциплинарное наказание, чуть не заработав во время него новое. На протяжении многих лет они двигались вместе, пусть и в нестандартном дуэте: враги порой оказываются ближе, чем друзья. И они действительно были близки; по крайней мере свою жизнь друг без друга они уже представить не могли. И для Минхо это было делом вражеского долга — напомнить Феликсу, что он, вообще-то, куда сильнее, чем это может показаться на первый взгляд. Напомнить, что он — достойный соперник, а не квашенная размазня, способная лишь распластано сидеть на полу, что он — самый популярный, чёрт возьми, парень в школе, что он — тот, кого любят. Но для начала Ли Феликса надо было хорошенько разозлить. Ли Минхо кажется, что сделать это у него получилось, если судить по чужим крепко сжавшимся кулакам. — Пойдёмте, парни. Сделаем мальчику подарок — оставим его в своём аду одного. Будь у бывшего президента студсовета длинный хвост волос он бы им, сто процентов, сейчас на прощание взмахнул, но аккомпанемента фыркнувшего носом Ликси вполне хватает заместо этого. Уходя, он цепляет под руку Джисона, как своего верного атташе на разборках, и удаляется прочь, как и полагается: без оглядки. За ними безмолвно тянутся и Сынмин с Чонином, утягивающие за собой протестующего Хёнджина. Дверь захлопывается от сквозняка, и остаётся в комнате с Ликси только его бывший. Хотя верно ли называть Со Чанбина «бывшим» в условиях того, что было между ними в прошлом? Они оба сомневаются и по-прежнему насчёт этого статуса не уверены. — Для тебя нужно отдельное приглашение на выход, не пойму? — Цедит сквозь зубы Ли Феликс и разжимает крепкий замок из своих рук, перегибаясь через стол и закрывая окно, из которого потянуло холодом. — Проваливай давай за всеми остальными. И желательно подальше отсюда. — Никуда я не уйду, — тихо проговаривает Со, делая несмелый шаг вперёд. Обнять Феликса кажется ему сейчас самым правильным, ведь он тёплый, лишь только делает вид, будто замурован под толщами льда. Однако, зажатый, Чанбин замирает неподвижно напротив, чувствуя как к полу примерзают стопы, словно он попал в царство злой Снежной Королевы, превращающей неприятных ей людей в сосульки. Может, Ли и не холоден на самом деле, однако навык быть таковым он развил в себе за эти годы лучше всех остальных. Со честно признаёт. А ещё он признаёт, что Ликси всё такой же худой, как и три года назад, когда они познакомились. Только теперь эта худоба из подростковой превратилась в юношескую: оформленную и пропорциональную. Хрупкий, как посеревший от времени осиновый листик — в тон цвету волос, он так и не научился за всё это время использовать свои кулаки по назначению. И не девчонка вроде перед ним (Чанбин опять-таки это признаёт), а лицо у Ли всё равно кукольное, не как у Кена даже, а как у его верной спутницы — Барби, только что губы не накрашены и на лице, вместо блеска хайлайтера — бесконечная россыпь веснушек. Очаровательный, если наблюдать издалека, а как откроет рот — хочется замереть, как вкопанному; тут уже даже не Кен рядом не стоит, а сам капитан Джек Воробей нервно пьёт ром в стороне — настолько у Феликса хлёсткий язык. — Даже не думай приблизиться ко мне, — читает Ли очевидное в чужих действиях, — стой, где стоишь. А лучше вообще не дыши — бесит, чёрт возьми. На самом деле, за счёт своего характера он вырастал на пару лишних сантиметров, по сравнению со своими товарищами, и нисколько не скрывал, что прекрасно это понимает. Он вообще умело пользовался тем, чем был одарён, и не просил больше. Всю жизнь он был таким. И не изменился. Ничуть. — Поверить не могу, ты и впрямь всё такой же, — с едва уловимым смешком в голосе отзывается Со, вглядываясь на расстоянии в светлые глаза своими чуть сщуренными. — Не поменялся за эти полтора года. Совсем. Каким я тебя помню — таким и остался. Гордец, каких поискать. Феликс бросает на него настолько косо-злючий взгляд, что этому нельзя провести даже достойного сравнения. Он негодует про себя, вернее — чувствует невероятную внутреннюю ярость; мало того, что он был сейчас в крохотном шаге от того, чтобы развязать громаднейший в истории своей жизни скандал, так Чанбин ещё и подливал масла в этот огонь… Расстояние между ними сокращается мгновенно, когда Ли делает к Со два твёрдых шага и поднимает голову, смиряя того взглядом таким же, каким смерил его Бан Чан вчера на вечеринке. — Да как ты смеешь, — злобно и тихо проговаривает он, — я же сказал тебе не дышать, а ты мелешь своим языком какую-то чушь! Научись уже фильтровать свою речь, если не уверен, что готов отвечать за собственные слова! Яд выплёскивается из Феликса быстрее, чем он успевает подумать. Неразбавленный, даже не в минимальных граммовках, весь — густой, едкий, жгучий. Он обливает им чужое сердце, заставляя брови сначала шокированно взлететь, а потом — болезненно заломиться. Чанбин рвано выдыхает носом воздух, и его глаза в попытке найти точку мечутся по комнате бесконечно быстро. — Не понимаю, как можно быть таким слабохарактерным, безответственным и никчёмным, — наседает на него Ли. — Как можно довольствоваться тем, что имеешь, и не хотеть бóльшего, даже усилия не приложить, чтобы этого достичь? Хоть одной жалкой попытки? Ах, да… Ты же всегда был таким, ха-ха, — переигрывает он, — и не изменился. Совсем! Выдох вырывается из лёгких Феликса настолько тяжёлый, что на секунду кажется, будто они опустели вовсе. С непередаваемой лёгкостью в ногах, будто по воздуху, он отходит обратно к письменному столу и снова опирается о него поясницей, чувствуя внутри себя нездоровое безразличие. В сущности, ему вдруг становится так сильно на всё наплевать, что он смотрит на входную дверь в слепой надежде, что Чанбин, наконец-то, оставит его в покое, как это сделали все до него, и просто, обидевшись, уйдёт. Но тот, как ни странно, не обижается. Хотя должен был бы. Предвкушение хоть какой-то реакции затягивается, кажется, навсегда, и Ли аж внутренне вздрагивает, когда маленького рта Со наконец-то касается едкая, чётко отражённая ухмылка. Мимика совершенно не та, которая от него первоначально ожидается, но Феликс всё равно предпочитает сделать вид, будто его это абсолютно не волнует. — Получается, мы оба не изменились, — констатирует Чанбин и закладывает руки в карманы форменных брюк, — что ж, тем оно и лучше, — его глаза окутывает лёгкая задумчивость, под влиянием которой голова чуть склоняется вбок. — Правильно ли будет рассуждать в таком случае, что таким, как я, абсолютно всё спускается с рук? Все их ошибки и грехи? Жаль только, что руки мои чисты. Но ты можешь спустить мне парочку с души, Феликс Ли. Он подбирается к нему очень медленно, крадучись, и замирает напротив, нахально ставя руки на стол позади тонкого тела, подаётся грудью вперёд. Смотрит в чужие глаза всё с той же ухмылкой, каким-то удивительным образом перебравшейся в его зрачки, и кивает куда-то в сторону. — Можем начать с того, когда я взял тебя примерно на таком же письменном столе в нашей прошлой комнате перед тем, как ты умчался на свидание к нему, — Чанбин приближает губы к проколотой мочке. — Ты стонал в тот вечер о-очень громко, Феликс. Стонал так громко, что твой рот пришлось закрыть, чтобы нас не выдать: мы ведь всё пытались придержать наши отношения ото всех в секрете, — усмехается он прямо в ухо. — Как глупо. Сухим поцелуем Со опускается на напряжённую шею, чувствуя под губами сбитый пульс, и замирает так на мгновение, чтобы вскоре — отстраниться ненамного и провести кончиком тёплого носа по поцелованному месту, нежно лаская, будто прося прощения. Жар проносится по их телам от такой близости, и Феликс дрожит, прикрывая веки. Под ними вспыхивает воспоминание упомянутого секса, и его уши привычно заливаются краской, но не от стыда — от возбуждения. Ладонями он упирается в край стола, чуть съезжая вниз, от чего становится ещё меньше и сглатывает вязкую слюну. Жаль только, что не видит, как Чанбин дублирует это и как медленно вниз опускается его кадык, столь же медленно возвращаясь наверх. — Было бы в тебе побольше силы, — с придыханием отвечает Ли, всё ещё держащий свои глаза закрытыми, — и я бы никогда не бегал от тебя к нему, — его ресницы дрожат, когда он поднимает их, хоть во взгляде и читается твёрдость. — Отпустить тебе грех? Этот и все другие? А кто отпустит мне мои? Ты? Тебя всегда всё устраивало в нашем прошлом, Чанбин, и ты не был, помнится, набожным, когда раздвигал мне ноги. Так что не прикрывайся грехами — бессмертия тебе всё равно не познать. Всё, что Феликс умеет, — это трепаться языком. Им атаковать, им же защищаться. Это его единственное средство выживания в этом огромном мире, неудивительно, что в фразах своих он столь находчив. Поэтому так давит. Ведь сам он, действительно, хрупкий. Подуешь — с места снесёт, что уж говорить о какой-то физической силе, которой в нём от природы нет. Со Чанбин другой. В нём силы — бесконечное количество: что моральной, что внешне выраженной, вот только направляет он её куда-то не туда и распределяет уж точно каким-то неверным способом. И сколько помнит он себя рядом с Ли, столько тот пытался от него её добиться, вытрепать, выцепить, выхватить — хоть немножко, ведь этого хватило бы на него, хрустального, с головой. — И вообще, — выпрямляется Феликс, ровняясь глазами с чужими нахмуренными бровями, — виноваты мы не друг перед другом, не перед самими собой, а перед ним — хочешь ты это признавать или нет. Виноваты за тайны, за измену, за ложь — за всё это. За прошлое, которым так с тобой дорожим, — он смеётся и растягивает пухлые губы в улыбке. — Знаешь, иногда я и впрямь задаюсь вопросом: а имеем ли мы вообще право дорожить им, когда оно такое грязное?.. Вина спускается по горлу сухим глотком. Её привкус морозит нёбо, оставляя после себя неприятное, парализующее ощущение, оседающее плёнкой на языке. Избавиться от него невозможно, сколько бы Феликс за эти годы рядом с Бан Чаном не пытался. — Я не жалею об этом прошлом, — говорит Чанбин уверенно, убирая руки со стола и перемещая их обратно в карманы, — и никогда не пожалею. Я был очень счастлив тогда. С тобой. — Вот только плохо то счастье, за которое испытываешь впоследствии вину, не так ли? — Пусть так. Я не скрываю, что виноват. Но разве все мы не стремимся к тому, чтобы любыми способами приблизиться к желаемому? Чанбин делает шаг назад и чуть склоняет голову в уже знакомой привычке. — Никогда не думал, что мне не хотелось бóльшего, потому что ты — уже был в моих ладонях? На короткие мгновения, да, но ты был моим. Честный, искренний, тёплый. Не без своей язвительности, конечно, — усмехается он добро, от чего уголки его губ мягко поднимаются, — но она очаровательна и очень подходит твоему курносому носу. Ему требуется пара секунд, чтобы перевести перед новой откровенностью дух, и он опускает лицо вниз ненадолго, чтобы вскоре — обратить его на ошеломлённого Феликса вновь. — Мне нравилось быть с тобой, — с дрожью в голосе произносит Чанбин, — нравилось, каким ты был рядом со мной. Нравилось, что ты давал мне больше, чем всем остальным, и нравилось, как ты смотрел на меня, пока никто не видит. Ты нравился мне. Очень. Их отделяют друг от друга полтора года тишины и бесконечный страх друг другу честно признаться в своих чувствах; за всё время, даже когда они были вместе, слова любви так и не посмели сорваться с их губ, даже если стук пульса, жесты, взгляды, прикосновения говорили совершенно о другом… Даже если хотелось, безумно хотелось, наконец-то произнести во время одной из близостей, как сильно они нуждаются друг в друге, слова обычно заменялись на стоны, а руки сцеплялись крепче в замок. Они оба никогда не хотели говорить, они хотели быть услышанными. И они друг друга слышали. Не так, да, не так, как это принято понимать: не ушами. Они слышали друг друга сердцами. И этого хватало им обоим для уверенности, что они друг другу по-прежнему нужны. Однако сейчас… У Феликса дрожит нижняя губа от такого внезапного признания, и он хочет спрятать её туда же, куда прячет вдруг потерявшийся в груди вдох. Как тут отвечать, если силы пропали даже для того, чтобы набрать перед вопросом воздуха в лёгкие? — Ты говоришь в прошедшем времени, — на остатках резервного кислорода вытаскивает он из себя слова, боясь услышать на них ответ. — Почему?.. — Потому что больше не хочу быть с тобой на короткие мгновения. Хочу чувствовать тебя в своих ладонях всегда и знать, что обладаю целым миром. Со предлагает своё сердце скромно, давно обладая осознанием, что его механизм настроен лишь для одного-единственного человека, стоящего прямо напротив, и мягко расправляет руки в стороны, безмолвно приглашая в свои объятия. Улыбается ободряюще, выжидает без напора, сам не смеет подойти — помнит, что ему приказали не приближаться. — Прямо-таки целым миром? — Неуверенно переспрашивает Ли, наблюдая за раскрытыми к нему ладонями. — Да, именно им, — подтверждает Чанбин и чуть сгибает пальцы, подзывая его к себе, словно ребёнка. Первый шаг всегда самый сложный, последующие — более смелые, и падать не страшно, когда знаешь, что рядом есть тот, кто поймает. И Феликс падает. Оказывается скованным в молчаливых объятиях, мычит что-то неразборчивое, когда его лицо утыкают в плечо, и в конечном счёте расслабляется, доверяется, позволяет себя коснуться. Сам обвивает мускулистую спину руками, а вскоре и вовсе весь к чужому телу жмётся, как котёнок в поиске тепла. Чанбин боится его сломать, но на требование крепче обнять — обнимает. Успокаивающе водит по всему позвоночнику раскрытой ладонью и переваливается с ноги на ногу, будто баюкая, до тех пор, пока не слышит под шеей первый тонкий всхлип. В пространстве мыслей Феликса всего слишком много: знакомый запах, стук сердца, произошедший разговор, привычный ритм чужого дыхания. Эмоции все вперемешку, клоками, красками, вспышками — непонятно, какую из всех нужно выдать. Ему хочется всего и сразу: обвинить, накричать, потеряться в тепле, выставить за дверь, почувствовать кожей кожу, обидеться, прижаться ещё сильнее, потому что даже так — мало, а получается лишь заплакать. Он чувствует себя рядом с Чанбином до безмерности слабым. Но слабым… не таким, каким боится быть — не беспомощным, а побеждённым, потому что одна из десятков одолевших эмоций оказывается особенно сильнее, чем все другие, и он не соперник ей. Феликс знает: именно она делает людей людьми. — Я ждал тебя все эти полтора года, — тихим-тихим, почти мяукающим голосом проговаривает он, бодающий лбом кожу под ключицей Со, и хватается за ткань его одежды крепче. — Каждый день тосковал. Был бы псом — скулил бы, наверное, от этой тоски. Ты всегда мне был очень нужен. Нужнее всех. И когда я понял это, мне стало так… немыслимо страшно. Я ведь не могу без тебя. Что стало бы со мной — реши ты не возвращаться? — Я бы всё равно вернулся. В любом случае, всему вопреки. Ещё уходя, я знал, что обязательно вернусь. Ли плачет на этих словах внезапно особенно сильно, будто эти воспоминания причиняют невыносимую боль, и Со дрожит не телом — душой, переживает, что слов не хватит, чтобы заполнить пустоту недосказанности, образовавшуюся за столько времени между ними. Поэтому он обнимает его ещё крепче — обхватывает ладонями противоположные от них плечи, чтобы спрятать от сквозняка их сердца. — Успокойся, маленький, — шепчет Чанбин над самым ухом, — тише. Я рядом и больше никуда не уйду. Прошу, только перестань плакать. Вот он — человек, умеющий управляться с диким, вредным, непокорным Феликсом Ли, — суровый капитан школьной футбольной команды, кто бы мог подумать. И никакого насилия, никакого громкого слова ему не требуется, чтобы найти подход. Ему достаточно лишь ласки — сердечной, искренней, чтобы позволить Феликсу почувствовать себя дома. И чтобы почувствовать себя дома самому. Он медленно выпускает тонкие плечи из своих пальцев, осторожно поднимаясь ими по шее, и обхватывает щёки Феликса, поднимая его лицо на себя. Тот весь заплаканный, носом шмыгает, и ему стыдно за это — хочется спрятаться очень. Но не прячется, ведь улыбка Со Чанбина чересчур тёплая. Настолько, что она вбирает в себя все его слёзы и прогревает до самой души. И бежать ни отсюда, ни из его ладоней нет никакой мочи. — Я знаю, где и в чём виноват перед тобой, Ликси. И прошу у тебя прощения, — говорит Со нежно, утирая с веснушчатых щёк мокрые дорожки. — Прости меня, что сегодня опоздал, прости, что столько лет был трусом. Прости меня за всё. Я возьму ответственность и избавлю тебя от всех мук, только, пожалуйста, не плачь так больше. — Нет-нет, — мотает головой прямо в тёплых ладонях Феликс, — не надо. Не бери за это ответственность. Ты не виноват. Я это начал — мне разбираться. Но… — Я против, нет, — возражает Чанбин твёрдо и берёт в свои пальцы чужие. — Хватит. Разобрались уже сегодня. — Дослушай, — болезненно морщит Ли брови. Он обнимает Чанбина вновь, укладывая подбородок в ямку шеи, и замирает так ненадолго, ничего не говоря — отдаваясь ощущениям безобманчивого, в отличии от языка, сердца. А то и радо стучать гулко, будто почувствовало новый стимул жить, и это кажется Феликсу самой главной причиной сказать то, что давно просится быть озвученным. — Но взамен этому, — произносит он, не отстраняясь, и руками лезет под ткань майки, обнимая спину, чтобы быть ещё ближе, — возьми, пожалуйста, ответственность за меня. За мою душу и сердце. За бесконечную нужду в тебе. За страх тебя потерять. За слабость, которую я чувствую перед тобой все эти годы. Словесного ответа не следует, но сердце подсказывает вновь: тепло, просачивающееся лучами из души Со Чанбина наружу, невозможно подделать. Именно оно способно согреть собой целый мир, и проводник тому — его ладони.