Тот, кого любят

Рутина диктовала свои правила. Уроки, домашка, тесты и контрольные, стих на пересказ, доклад по истории искусств, перебранки с Минхо, молочные шоколадки с Хёнджином пополам в обеденные перерывы, ночные перешёптывания с тайком приходящими к ним в комнату Сынмином и Чонином, листание ленты школьного блога и хохот над шутками девчонок из класса. Музыка в проводных наушниках, видео на ютубе перед сном, чередование украшений в ушах и на пальцах. Всё было как всегда. За исключением одного громадного факта. Жизнь для Феликса, по правде говоря, замерла. На протяжении всех последних дней он не переставал отмечать привычное в своей жизни. Отбирать у Сынмина телефон с открытым приложением тик-тока, потому что достал — привычно, ловить на себе осуждающие взгляды — привычно, слышать сплетни — привычно, таскаться с Хёнджином в его драмкружок — привычно, подшучивать над Джисоном — привычно, намеренно избегать Бан Чана и понимать, что тот избегает его в ответ — непривычно. Это осознание не сразу поражает Феликса насквозь. На самом деле, он долго ломает себе пальцы перед сном и искусывает губы, чтобы прийти к этому. Пока Хёнджин, несколько ночей лежащий рядом с ним в одной постели, в попытке отвлечь от произошедшего, тихонько гудел про свои планы на следующую постановку и на жизнь в целом, Ли думал. Длительно, много, так, как давно себе не позволял. Мучил себя, изводил, загонял в тупик, чтобы найти из него выход, а потом вновь ловил себя в тиски и подолгу из них не выпускал. Он так никому и не рассказал, что между ним и Чанбином произошло в тот вечер. Не рассказал и того, из-за чего они с Бан Чаном подрались. Не рассказал и не собирался рассказывать. Однако себе рассказывал постоянно. Спотыкался о свои мысли, путался, пугался, к чему приводили факты, и не знал, как с этим смириться. Следил за собой и за своими эмоциями днём — раскладывал каждую из них в отдельную папку вечером. Сортировал, отбрасывал ненужные и сосредотачивался на тех, которые волновали больше всего. С того самого дня Бан Чан так и не подошёл к нему. В моменты студенческих собраний он больше не смотрел на него и, когда нужно было произнести имя Феликса, произносил его со смиренным, холодным спокойствием, будто они не пробыли рядом друг с другом три года. Он больше не искал его в коридорах, не пытался защитить, не разгонял сплетников, не приносил в термосе ненавистный горячий чай с сахаром, не писал, не целовал после уроков, не брал за руку, не был рядом. Да, они ссорились до этого, и ссоры их бывали разными: затяжными и скоротечными, — но после каждой Чан неизменно приходил к нему. Может быть, со скрипом на зубах, может быть, не желая переступать через свою гордость, может быть, со злым или обиженным лицом, но он был тем, кто возвращался, а до возвращения — никогда не сводил с Ли свой взгляд. Сейчас же он его будто бы… похоронил. И Феликс заведомо знал: в этот раз Бан Чан к нему не вернётся. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра — никогда. В это было сложно поверить, но интуиция подсказывала: Феликса для него больше не существовало. И чего там скрывать, это осознание ранило и ранило довольно сильно. Обижало чуть ли не до глубины души, норовя выковырять в ней новые раны, и совсем не оставляло голову пустой. Теперь ходить вокруг да около собственных чувств, чтобы те разобрать, стало для Ли Феликса новым привычным. Его мысли не замолкали ни на секунду. Впечатление было верным: Минхо ему подсобил. Изгнал Бан Чана из его жизни и практически протянул руку Чанбина — хватайся, мол, за все пять пальцев и больше никогда не отпускай. И Феликс был бы рад схватиться, вот только не мог. Да, они с Бан Чаном никогда не были друг для друга идеальными любовниками, но за это время всё-таки успели кое-что вместе пережить (возможно, даже больше, чем просто «кое-что»). И это уже претендовало, как минимум, на один нормальный финальный разговор, как максимум — на пожизненное место за круглым обеденным столом Банов, но никак не на пожизненный игнор. Чан никогда так с Феликсом раньше не поступал. И это было с его стороны очень жестоко. Зато впервые за столько лет Ли словил себя на том, что смотреть на Чана украдкой может быть запретно. До этого принадлежащий ему, сейчас — отречённый от общества, впервые он был от него так немыслимо далеко. Опека, которая от него всегда поступала, оказывается, не была надоедливой, она была — необходимой, привычной и, как бы сильно Феликс не ненавидел это слово, правильной. Он перебирал в памяти все случаи, когда Бан Чан поднимал на него руку за эти полгода, и, сколько бы гордости в нём не было, с ужасом признавал: ни в одном из них Бан, по правде говоря, особенно виноват не был. Ли сам довёл его до такого состояния, и неизвестно, как долго его такого невыносимого станет теперь терпеть Со Чанбин. Так не проще ли быть с тем, от кого уже знаешь, чего ожидать, чем с тем, кто, быть может, даже не станет терпеть? — Ликси? Он вздрагивает всем телом и поднимает расфокусированный взгляд с рук, держащих волейбольный мяч, на подошедшего к нему после физкультуры Чанбина. На рукаве его футболки красовалась ромбовидная эмблема капитана, сразу же бросающаяся в глаза за счёт своего ярко-голубого цвета. Такая была на всех его школьных комплектах: переводная на спортивных и вышитая серебристыми нитками около кармашка — ближе к сердцу, вровень с именным значком, — на основных — отличительный знак, достойным которого может стать далеко не каждый. Засмотревшись, Феликс не сразу понимает, что они остались в спортивном зале одни. — Ты стоишь так уже несколько минут, — обеспокоенно произносит Со и тянет руки к инвентарю, соприкасаясь пальцами с пальцами Ли, от чего тот отдёргивает ладони в сторону, будто ошпарился, и роняет мяч на пол. Уже рефлекторно, Чанбин моментально ловит его и отправляет в корзину к остальным, при этом, правда, совсем не понимая, что происходит. Феликс выглядел напуганным: его глаза были раскрыты до самых бровей, а грудь вздымалась так часто, словно он сдавал весь урок зачётные нормативы. — Что с тобой? Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? Ответа не следует. И тогда, крепкий и сильный, в серой спортивной форме с тёмно-синими каймами, едва доходящими до колен и до середины плечей, Со даже не приходится долго думать, чтобы притянуть Феликса к себе. — Ты весь дрожишь. — Чанбин, — произносит тот сипло куда-то в его шею, — мне нужно у тебя кое-что спросить. — Конечно, маленький. Спрашивай. Отстранившись, он осторожно усаживает Ли на лавку и берёт его холодные руки в свои. Тот мнётся, смотрит на их переплетённые пальцы неуверенно, будто вот-вот заплачет, и не смеет поднять взгляд, когда начинает говорить лезгливым голосом, смотрит куда-то на щёку, с трудом вначале подбирая слова. — Я… Ты ведь точно знаешь, каким я могу быть? И согласен на это?.. — Что ты сейчас имеешь в виду? Я не совсем понимаю. — Не думаю, что я хороший человек, Чанбин, — собирается с духом Феликс. — Я эгоист. Противный, вредный, невыносимый, делающий зло. Неправильный. Стервозный. Последнее — в особенности, и я не могу в себе это искоренить. Чем больше времени проходит, тем сильнее я в себе это чувствую, — он сжимает руки в кулаки и прячет их в чужие ладони, пытаясь согреться. — Со мной тяжело. Я бываю резким и совсем не слежу за словами, которые слетают с языка. Если обижаюсь, то по-настоящему и долго — ничем не подкупить, а когда прощаю — не говорю этого вслух. — Это какая-то агитация, почему я не должен быть с тобой? — Как-то смешливо спрашивает Со, от чего его указательный палец привычно вздрагивает. — Если ты закончил… Ли Феликс выдёргивает свои руки из его и смотрит из-под бровей очень серьёзно. — Нет, это не агитация. Это факты. Я не шёлковый, понятно? Я колючий и ядовитый, прям как морской ёж. — Феликс… — устало выдыхает Чанбин, понимая, к чему тот завёл разговор, и придвигается ближе, от чего их голые колени соприкасаются, — да, ты не шёлковый, но ты и не должен быть таким, глупый, — он кладёт руку на его щёку и мягко гладит её большим пальцем. — Дай-ка подумать… Согласен ли я на противного, вредного, невыносимого, и как там дальше было, говоришь?.. — Неправильного и стервозного, — напоминает ему Ли, — а ещё… На его пухлые губы невесомо ложатся тёплые пальцы, перекрывающие возможность продолжить говорить, и он смотрит на Со удивлённо, будто тот сделал что-то непристойное, — краснеет густо от самого носа и до кончиков ушей. Они никогда не позволяли себе такого в открытую — настолько привыкли прятаться по углам. — А ещё, — продолжает тот за него, — внимательного, нежного и очень ранимого. Болтливого, игривого, такого живого — всегда подвижного. Пытливого. Схватывающего всё на лету — ну просто гения. И бесконечно, — очерчивает Чанбин указательным пальцем контур его губ, — бесконечно красивого. Как тут не быть согласным?.. Конечно я согласен. Ведь это ты. Странное чувство разливается огнём по всей груди — пощупать бы себя, чтобы проверить, жив ли ещё. И Феликс щупает. Кладёт раскрытую ладонь на сердце, в сумасбродном ритме что-то там отбивающее, и ощущает, как весь, без остатка, плавится. От слов, от прикосновения на своей щеке, никуда не пропадающего, от пальцев, прокравшихся под ткань шортов и вежливо замеревших у самых их краёв, от взгляда, пересчитывающего на лице веснушки и медленно опускающегося к губам. От запаха мяты, дышать которой так же естественно, как и существовать на этой планете, от этого мучительно не нарушающегося напряжения и от этого Со Чанбина, голос которого, кажется, чуть-чуть подводит, становясь совсем тихим. — Можно я тебя, пожалуйста, поцелую? Я без тебя больше не могу. У Феликса натурально кружится голова, когда она реализует нечто, похожее на кивок, и кровь шумом приливает к барабанным перепонкам, доводя чуть ли не до предобморочного состояния. Мир гудит, сверкает, трещит, а потом стирается вовсе, становясь целиком и полностью белоснежным, когда Со Чанбин касается его губ своими не в поцелуе даже, а в трепетном, длительном, неподвижном прикосновении, будто напрочь забыл, как функционировать. И Ли следовало бы ловить своё норовящее выскочить из-под костей сердце, когда Чанбин от него спустя несколько секунд отстраняется, а вместо этого подаётся лицом вперёд и слепо ловит своими губами чужие в ужасном отчаянии, что это всё окажется сном. Но как бы не был велик страх проснуться, это был всё-таки не сон. Ведь снов таких никому из них никогда не снилось. Понимание трёхмерности пространства исчезает абсолютно, когда Феликс чувствует, как плотно на его ногу ложится тёплая рука, больше не боящаяся показаться там неуместной, и как уверенно в своём танце заходятся их губы. Быстро, жадно — в жуткой-жуткой друг по другу тоске, словно, если не почувствуют друг друга сейчас, — пропадут вовсе. И наверное, это действительно так. Они пропали бы с лица земли насовсем, если бы не подпустили друг друга так близко, поэтому спасаются. И это кажется единственным верным, что только может между ними произойти. В их лёгких не то что не хватает воздуха, его там нет вообще, когда они, наконец, отстраняются и, едва продолжая жить, упираются друг в друга своими лбами. Держат глаза прикрытыми, дышат тяжело, пытаются вспомнить, как это — не хрипеть, а делать спокойные, размеренные вдохи носом. И они продолжили бы сидеть вот так, учась заново дышать, если бы не приближающийся свист чьих-то резиновых подошв о лакированные деревянные половицы, совсем, честно говоря, сбивающий с толку, но вместе с тем — лучше чего бы то ни было другого возвращающий в реальность. Феликс переводит флегматичный взгляд на вбежавшего в спортивный зал Хван Хёнджина, врезающегося лбом в воздушную стену, завидев их, и усмехается, когда тот отшатывается назад, подкашиваясь в коленях, и чуть не съезжает всем телом вниз с неуклюже вскинутыми наверх локтями. — Боженьки, мои глаза, — прикрывает он ладонью веки, морщась, а другую выкидывает вперёд, неясно обводя двоих, продолжающих неподвижно сидеть на лавке. — Я критически извиняюсь, что порчу момент, и всё такое, но до вас не дозвониться, и мы сбили себе все ноги, пока искали вас по школе, и, короче, — тараторит Хёнджин от волнения. — Джини, спокойно, — поднимается Ли вместе с Чанбином с места и подбегает к нему, — кто — «мы»? Что случилось? — Чонин, Сынмин, Джисон, Минхо — все. Неважно! — Скачет Хван с темы на тему и смотрит обеспокоенно, дрыгаясь телом верх-вниз от волнения. — Лис, это срочно. Там, на крыше, — чуть не плачет он, — на крыше… — Да что с тобой?! Соберись, Хёнджин! Кто на крыше?! — Орёт на него Феликс, хватая за плечи. — Чан, — незнакомым голосом отвечает ему друг. — Бан Чан на крыше.

] [

Ужас, с которым Феликс и Чанбин срываются на бег после услышанного, отражается на их лицах чересчур отчётливо. Он затмевает разум, подгоняя к глазам Ли неостановимый поток слёз, и делает ноги, преодолевающие ступеньку за ступенькой, абсолютно ватными, неощутимыми. Страх за Чана настолько велик, что они оба не замечают, как с горящими лёгкими преодолевают все шесть этажей и подлетают к тяжёлой жестяной двери, на которую Со наваливается плечом так резко, что кажется, та сломается. Не рассчитав силы, он откидывает её, и она отлетает, врезаясь в стену с жутким трещащим звуком, идя вибрацией. — Бан Чан, идиот! — Кричит Чанбин, вбегая на зелёную площадку первым, — Неужели реально решил свести счёты с жизнью?! Поймать фокус из-за бьющего по глазам солнца и распознать происходящее получается не сразу, но когда получается — Ли реагирует быстрее. Всем телом бросается вперёд и наваливается на спину Чана грудью, хватая его сзади за крепкие плечи, и обнимает так отчаянно, что аж стискивает зубы. Удерживает от нового удара, который тот намеревается обрушить на несчастного, лежащего под ним, и упирается лбом под шею. Вот кажется, такой хрупкий, а решительности в нём всё равно больше, чем во всех одноклассниках вместе взятых. И ведь удерживает, как может, даже будучи таким крохотным на фоне разъярённого Бана, не отступает, хотя мог бы с лёгкостью сдаться и отпустить запросто, а вместо этого — терпит в ожидании подмоги. И она от Чанбина наконец-то приходит. — Спятил?! Бан Чан, прекрати! На его лице уже нет живого места, что ты делаешь?! Остановись, больной, ты же убьёшь его! Он подлетает к ним и вытаскивает из-под бывшего лучшего друга парня из параллели. Двое других, не рискнувших вступиться за одноклассника, тоже подбегают и помогают тому подняться на ноги. И рады бы убежать с крыши куда подальше после этого, вот только Со вырастает перед ними грудью, не давая проходу. — Что вы сделали?! — Рявкает на них он. — Вы же что-то натворили, верно? Этому придурку никогда не сносит крышу просто так. Говорите! — М-мы, — заикаются те, — мы просто… — Сказали, какая Феликс блядь. И что будь их воля — пустили бы его по кругу, — вырывается из Чана, заметно слабеющего в руках, хладнокровно. — Ненавижу, когда о нём так говорят. Он бессильно опускает голову вниз, и та повисает, словно тряпичная. Его кулаки гудят, и Ли теряется, выпуская Бана из своих рук. Смотрит на злобно дёргающего челюстью Чанбина, явно готовящегося добавить троим уже и так побитым парням, и хватается за край его шортов, мотая из стороны в сторону лицом. — Уходите, — говорит Феликс им спокойно, — вы и так достаточно получили. Не уйдёте — проснётесь завтра на больничной койке. И они уходят. Чан усмехается этому добродушно и поднимает на вставшего с колен Феликса и Чанбина взгляд. Сам не торопится подниматься, замирает так в немом ожидании. И Со Чанбину, впрочем, не нужно намекать дважды. Чётко поставленным ударом с размаха он бьёт бывшего друга по лицу в то же место, в какое ударил неделю назад, и хватает за грудки, подтягивая на себя. — Ну ты и урод! — Сердится он, сжимая чужую рубашку в кулаках. — Ты обалдел?! За что?! — Вспыхивает Чан, хватая Со за футболку в ответ. — Ты хоть знаешь, как мы за тебя испугались, придурок?! Да мы!.. Чанбин отпихивает его от себя со всей силы и замахивается снова, но Феликс ловит его за руку, чуть не улетая за ней вперёд. Удара избежать получается, и он повисает на Со всем своим весом. — Отойди, Феликс, — грозно цедит Чан сзади, чем провоцирует того только встать перед собой лицом. — Не понял меня? Отойди! — Мы думали, что ты стоишь на краю и собираешься сброситься! — Злится он от отчаяния. — Когда Хёнджин нашёл нас и сказал, что ты на крыше, мы с Чанбином даже на секундочку не задумались — сразу же побежали к тебе. Потому что ты стоишь выше нашей гордости! А ты, оказывается, снова заделался школьным хулиганьём, — разочарованно мотает Ли своей головой. — Говорил мне, что вырос из этого, а сам, посмотри, что с собой сделал. Подаваясь вперёд одним только корпусом, он мягко берёт Бана за правую кисть, которую тот, как ни странно, не пробует отдёрнуть, и поднимает к своему носу ближе, чтобы рассмотреть. Крупные костяшки были разбиты, и вокруг них постепенно образовывалась гематома, явно напрашивающаяся на лёд, иначе этой рукой нельзя будет даже вести конспекты. Чанбин, стоящий поодаль, смотрит на жест Феликса с плотно сведённой челюстью. По глазам было видно, что злится и ревнует, однако влезать не спешил — надеялся на благоразумие обоих. Понимал, что было бы странно — не волнуйся Ли о Бан Чане, с которым провёл столько лет и которого пусть, как он позиционировал, терпеть не мог, но которого, на самом деле, по-своему продолжал любить. Ведь ненависть, как известно, имеет свойство идти в совокупности с любовью. — Тебе-то какое дело, что я с собой сделал, — отнимает свою руку Чан наконец и, чуть размяв её, прячет в карман уже переодетых школьных брюк. — И вправду, — отсвёркивает Феликс глазами почему-то болезненно и съёживается от пробирающего кости ноябрьского ветра, — какое мне вообще до тебя дело? Ты же как-то смог вычеркнуть сначала Чанбина, а теперь, видимо, и меня из своей жизни, так почему я не могу сделать так же? Конечно могу. И сделаю непременно! — Отлично, — отвечает Бан Чан с холодной усмешкой, за которой прячется куда больше, чем это кажется на первый взгляд. — Вычёркивай, Ли Феликс. Вычёркивай смело и не смей жить нашим прошлым, каким бы оно для тебя не было. Я к тебе больше не вернусь. И ты, будь добр, ко мне не приходи. Даже если встану на край и захочу со всем покончить — не приходи. Не приходи, понял меня? По глазам становится ясно, что он собирается уйти, чтобы те спрятать, и даже делает для этого шаг вперёд, но Чанбин останавливает его ладонью твёрдо, упираясь ею в грудь, ближе к плечу. Лицо непроницаемое — лишь только зрачки бегают по бровям бывшего друга обеспокоенно, и кончик языка скользит по губам в своей нерешительности очень быстро. — Ты тоже в таком случае не живи нашим прошлым, Чан, — он убирает руку, которая съезжает по шерстяной ткани пиджака с шершавым звуком и смотрит на неизменное выражение чужого лица несколько долгих секунд. — Знаешь? Я долго думал, что тот, кто жил всё это время прошлым, — был я, а не ты. Сходил с ума, когда пытался придумать, как помириться с тобой, места себе не находил, когда вы с Ликси заладили эту игру, согласно правилам которой на пару игнорировали моё существование… Это было очень жестоко, ты в курсе? Думаешь, я без этого никогда бы не понял, что виноват перед тобой? Сюрприз, Бан Чан, но я всегда это знал. Вот только не знал, как попросить прощения. А потом вдруг осознал: попроси я хоть трижды перед тобой прощения, ты бы меня всё равно не простил. Не потому, что трёх раз было бы не достаточно, а потому, что тот, кто жил всё это время прошлым, прогоняя его постоянно в голове, как заученный стишок, был не я, а ты, Чан. И делал это ты настолько часто, что растерял всё своё добродушие в процессе. Сейчас ты из-за этого чёрств. И лучше бы тебе остановиться, иначе ты окончательно загубишь всё живое, что в тебе только есть, и тогда места в твоём сердце для прощения не останется точно. Поэтому… Чанбин переводит дух, не заметивши, как заговорился, но закончить свою мысль считает необходимым, поэтому кладёт руку на чужое плечо и смотрит в покрасневшие глаза уверенно. — Поэтому… В том случае, если в твоём сердце когда-нибудь найдётся место, надеюсь, ты сможешь меня понять и простить, друг, — у него перехватывает дыхание от последнего слова. — Это искренне. Его ладонь опускается парой мягких хлопков по чужой шее, будто в попытке подтвердить чистосердечность слов, а другая слепо находит ледяные пальцы Феликса, за которые хватается, как за единственное спасительное, что есть на земле. Не дождавшись, когда Бан Чан что-нибудь ответит, Со уводит Ли за собой с крыши. И Чан не может найти на то причины, но впервые за очень долгое время его глаза наполняются колючими слезами. Они бегут по коже двумя тонкими жгучими дорожками и оставляют после себя чёткое понимание, что обиды в них куда больше, чем осознания вины. Именно она так беспощадно и колола ему щёки. А до этого — сердце.

] [

Бан Чан не приходит в школу на следующий день. И на последующий за следующим. И через три дня тоже. Впервые его первая парта, привычно всегда им занятая, пустует, и Ли Феликс не может перестать смотреть, как с каждой новой переменой на ней накапливалось всё больше и больше бумаг. И если сначала их хоть как-то пытались сортировать и раскладывать по разным кучам, то теперь они чуть ли не падали; одно неосторожное движение, и они точно свалились бы на пол. Смотреть на это было практически невыносимо. Признавать не хотелось, но ощущение было абсолютно верным: Феликс чувствовал себя виноватым. И осознание это растекалось по венам с какой-то странной, мучительно-медленной скоростью, постепенно, словно заполняя невидимый сосуд по крошечной капле — одна за другой. От перемены к перемене. От документа к документу. От вздоха к вздоху. Всё это время Ли даже не подозревал, что у Бан Чана было так много обязанностей в связи с его должностью президента студенческого совета. А может и подозревал — просто интересоваться по-настоящему не хотел, поэтому и не углублялся толком, оставаясь совершенно безразличным. Он считал, что эта информация ему просто ни к чему, вот и не напрягался. Политика его была проста: зачем переступать через себя, когда можно этого не делать? Феликс никогда не пытался сделать из этого большого секрета — он всю жизнь был эгоистом. И разве что только мир не крутился вокруг него. Именно эта эгоистичность часто и мешала ему смотреть на мир широко раскрытыми глазами. Отношения, в которых он состоял три года, не стали тому исключением; стоило признать, что Феликс в них концентрировался только на самом себе и абсолютно игнорировал существование второго человека. Ему было даже невдомёк, как Бан Чан эти полгода жил. А жил он, судя по всему, нелегко. И как только справлялся со всеми своими обязанностями в одиночку? Да, глупо было считать, что Чан недостоин быть среди учеников главным. Даже несмотря на своё излишнее тиранство и неспособность порой трезво мыслить, он, действительно, был в этой роли лучшим из лучших. В конце концов, столько, сколько вкладывал в эту должность сил он, вкладывал только Ли Минхо в прошлом году — и то иногда не справлялся со всем из-за своего вредного характера, а тут все вокруг были ни слухом, ни духом, как Бану, оказывается, было тяжело. И вина из-за этого осознания раскатывалась по телу Феликса лишь увереннее. На третий день, как и предполагалось, импровизированная пизанская башня всё-таки падает: Чонин сносит её, когда пробует убежать от Хёнджина с Сынмином, уговаривающих его попробовать приклеить к лицу бородку для новой роли. Листы волной разлетаются по всему полу до самой доски, и у Феликса почему-то пропадает от этого всякие остатки самообладания. — Эй, Минхо, — поворачивается он на стуле назад и сталкивается взглядом с жующим злаковый батончик одноклассником, — ты разве не заместитель президента студсовета? Не хочешь разобрать всю эту кучу, которая накопилась на парте Чана за все эти дни? — А с чего я должен это делать, если это не входит в мои обязанности? — Безразлично пожимает плечами он, откусывая новый кусочек. — Если так переживаешь — собери и отнеси ему домой. А, ой, — переводит Ли спокойный взгляд на Чанбина, помогающего собрать одноклассникам упавшие бумаги, и комкает в руке шуршащий фантик, — или твой новый парень будет против? — Ты такой отвратительно душный, — приходит в негодование Феликс, — хоть бы капелюшечку благородства продемонстрировал — и то это украсило бы тебя лучше, чем твои новые очки. — Спасибо, что заметил, — улыбается ему Минхо и поправляет квадратную пластмассовую оправу на носу. Джисон закатывает глаза из-за его поведения и отодвигается от парты на стуле, поднимаясь на ноги и кивая головой в сторону парты Чана. — Пойдём, Ликси, поможем всем побыстрее разобраться с этим, пока этот кретин строит из себя невесть кого. — Чего?! — Подрывается вслед за ними Минхо, будто кто-то дёрнул за нужный рычажок, и подбегает к другу, скидывая его руку с плеча Феликса и накидывая на своё. — Ты кого это тут кретином назвал?! Тихий смешок срывается с губ Хана из-за такой реакции, и он прихватывает фалангами указательного и среднего пальцев дальнее от себя ухо Ли, чуть оттягивая вниз, чем заставляет того с улыбкой вжать голову в туловище — щекотно. Минхо мстит за это мгновенно и тычет под чужие рёбра, точно зная точку, заставляя друга отскочить и громко захохотать. Даже со стороны на них смотреть приторно — Феликс неприязненно морщит нос. Всемером они очень быстро справляются со всей катастрофой и сортируют все документы по датам, пока Чонин не натыкается на один из срочных, датирующихся уже сегодняшним днём. А потом, из оставшихся на полу, находит ещё один подобный — оба с розовыми стикерами посередине. — Это надо сделать сегодня, — говорит Ян, сидя на одном колене, и поднимает голову на нависающих над ним друзей, — я работать с таблицами не умею, так что не смогу помочь. — Я тоже, — отзываются одновременно Хёнджин с Джисоном. — У меня сегодня тренировка допоздна, — виновато сознаётся Чанбин. — И у меня график трейни, — в тон отзывается Сынмин. В импровизированном кружке наступает молчание, и все пять пар глаз устремляются на двух Ли, переглядывающихся с особенным друг к другу отвращением. — Только не говори мне, что бывший президент студсовета не умеет работать с таблицами, — выставляет Феликс палец перед носом Минхо. — Ты всё умеешь. Так что придумай правдоподобную отговорку, чтобы отказаться. Мы с удовольствием послушаем. Ли резко разинает рот в попытке откусить своему врагу палец, но щёлкает зубами в сантиметре, и пренебрежительно выхватывает из рук Чонина бумаги, будто делает всему миру одолжение. Всматривается бегающими глазами в документы пару десятков секунд, прежде чем сложить листы и пихнуть их Феликсу в самую грудь, побуждая те словить и прижать к себе. — Я умею работать с таблицами, но здесь бессилен: нужна информация из личного кабинета, доступ к которому есть только у клятого всеми богами Чана. Так что без меня, — а потом с ухмылкой добавляет. — Видимо, тебе всё-таки придётся сегодня совершить вечерний променад до его дома. — Я тебя ненавижу, — выдыхает Ли. — И я тебя, золотце. Он берёт Хан Джисона под руку и возвращается с ним за их парту, распаковывая второй злаковый батончик, и отклоняется на спинку стула, закидывая ноги на ноги друга. Тот обхватывает их одной рукой, словно это самое естественное, что между ними только может происходить, и достаёт из кармана телефон, пока Минхо со странным выражением на лице, будто в чём-то сомневается, отворачивается к окну. Феликс, оставшийся рядом с остальными около парты Чана, документы в руках по краям чуть мнёт, смотрит на напечатанное неуверенно и снова вздыхает, слегка покачивая головой. И Чанбину это совсем не нравится. Он против затеи местного конспиратора и совершенно не хочет отпускать Ли к Бан Чану одного; всматривается в не менее переживающего Хёнджина и одними глазами показывает ему, чтобы надоумил своего друга пойти к президенту студсовета вкупе с кем-нибудь из их постепенно складывающейся компании. Хван Хёнджин не глупый. И без Со Чанбина всё прекрасно понимает. Поэтому, когда Феликс после пары минут молчаливого раздумья, опускает документы вдоль своего тела и поворачивается к первому ряду парт, Хёнджин останавливает его, мягко беря за предплечье. — Лис, тебе не нужно идти одному, — проговаривает он осторожно, — мы с Чонином можем составить тебе компанию. Давай сходим вместе? Захватим заодно другие бумаги. В светлых глазах Ли читается тихая, почти покорная благодарность, и вместе с тем сразу же становится ясным, что помощь он принимать не собирается. Сдвигает с себя руку друга ребром свободной ладони вниз и смотрит при следующих словах на Чанбина. — Не нужно. Я сам разберусь с этим. К тому же, не думаю, что Чан будет рад, если вы без спроса узнаете, где он живёт. Он отступает от всех к своему стулу, на который ставит рюкзак, и прячет в него документы.

] [

К концу ноября солнце с горизонта пропадает практически мгновенно. Феликс добирается до дома Бан Чана затемно. Вышагивает по знакомой улице, освещённой фонарями, пять участков вниз и оказывается напротив высоких серых каменных ворот, на которых рядом с главным входом висел блестящий домофон. Звонить в него, правда, Ли не торопится. Водит подушечкой большого пальца по подушечкам всех остальных и шаркает носочком гравий. Он помнил, какой шок испытал, когда Чан привёл его сюда впервые. Странно было узнать, что главный на тот момент задира класса — это сын богатых родителей. Баснословно, к слову, богатых родителей. Богатых настолько, что издалека было понятно, что весь их дом был заставлен редкими предметами роскоши — причём до того редкими, что некоторым такие даже и не снились. Переступать порог тогда было страшно: родители в таких семьях никогда не бывают свободных взглядов. Консервативные, алчные, расчётливые, злые, они сто процентов натачивали к приходу Феликса ножи. Казалось, узнай они о том, что их единственный сын встречается с геем, — точно сойдут с ума и больше ни за что не допустят, чтобы Чан контактировал с Феликсом и вообще с кем угодно из их школы. Но всё оказалось иначе. Мать была у Бан Чана просто мировой женщиной — во всех смыслах этого определения. Дипломат по своей натуре и профессии, она ни на кого никогда не повышала голос. Отец был бизнесменом; полукровка по своему происхождению, он передал сыну и дочери австралийский ген, выраженный в высоко посаженном носе, и свою фамилию. За стенами дома — цепкий, твёрдый, внутри — самый добродушный человек на планете, постоянно над домочадцами подшучивающий. Феликс часто вспоминал, как тот чуть не довёл его до логопеда, когда вынес в день знакомства в гостиную своё охотничье ружьё. Завидев его тогда, Ли побелел и хлопнулся от испуга в обморок, а как очнулся — выяснилось, что ружьём перед ним хотели всего-навсего похвастаться, потому что то было только-только купленным, и вообще: «Чанни, принеси мальчику рюмку виски для храбрости, а то мы так и не познакомимся толком». Но мать запротестовала, поэтому вместо виски ему принесли свежесваренный морс из заморских ягод. И из гостиной они тогда так и не вышли: весь вечер сидели на диванах и играли в настольную игру — весёлый семейный вечер, во время которого Феликс не словил на себе ни одного косого взгляда. Мало этого, он был окружён вниманием и, кажется, очень понравился женской половине коллектива: маме и младшей сестре, — за счёт своей улыбки и веснушек. Его приняли. Домофон с тех пор так и не поменялся. Всё такой же до блеска отдраенный, он отсвёркивал под освещением белой лампочки своим глянцевым покрытием и приглашающе зазывал нажать на кнопку вызова. И Феликс, будто стряхнув с пальцев крошки, наконец-то решается. — Кто? — Спрашивает строго по радиосвязи младшая сестра Чана. — Феликс, — отвечает ей он и заранее лезет в рюкзак за документами, — брат дома? — Братик на террасе, — теплеет голос, — проходи. Дверь щёлкает, и Ли оказывается на просторной территории двухэтажного коттеджа. Кустарники, летом декоративно подстриженные, сейчас почти все уже обсыпались, и очертания их фигур интуитивно разгадывались лишь по практически нагому сплетению веток. Гараж с прозрачной дверью пустовал — родителей не было дома, и свет горел лишь в двух окнах: на кухне и в комнате сестры. На террасу можно было попасть двумя путями: пройдя весь дом насквозь и обойдя его кругом — Феликс, решивший не наглеть, выбирает второй вариант и спешно огибает серые стены, оказываясь около застеклённой части дома. Фасад был мутным — не разгадать, где сидел Бан Чан, но, судя по единственному робкому источнику света — справа, если смотреть на террасу с главного входа в дом. Ли приоткрывает раздвижные двери робко и проскальзывает внутрь тихо, как мышь, будто надеясь, что его так не заметят. Замирает на пороге, осторожно закрывая за собой щёлку, и смотрит на утонувшего в мягком кресле рядом с лампой Чана в домашних очках. Он читал. Медленно выхватывал глазами строчки из наполовину прочитанной толстой книги и никак не реагировал на появление гостя. Его грудь мирно вздымалась, уже почти зажившие пальцы нащупывали уголок страницы, стремясь её перевернуть, а губы трогала едва заметная улыбка, что в сочетании с не уложенными волосами, спадающими мягкими волнами на лоб, его умаляла и делала очень красивым. Наверное, такой он был самым тёплым из всех. И желтоватое освещение единственной зажжённой на террасе лампы лишь придавало этому мороку уверенности. Умиротворённый, спокойный, он чувствовал себя на своей территории расслабленно и создавал вокруг себя такую же расслабленную атмосферу — ни с чем не спутать. Даже стоять здесь, вот так, было хорошо. Но вдруг Ли вздрагивает — тишину помещения разрезает перевёрнутая страница. Чан закладывает подаренную Феликсом закладку, и снимает с носа свои очки, кладя их поверх книги на справа стоящий от него стеклянный столик, и обращает взгляд на продолжающего топтаться на пороге парня. — Всё-таки пришёл, — спокойно выходит из него без обвинения, и он подтягивается на кресле выше, складывая на коленях руки в расхлябанный замок. — Я принёс тебе документы, — будто в оправдании находится Ли Феликс и поднимает их, — они датированы сегодняшним числом, думаю, это срочно. Бан Чан усмехается этому добродушно, и улыбка вновь касается его губ. Феликс кладёт бумаги на стеклянный стол в центре террасы, под него — свой рюкзак и садится на соседнее от Чана кресло, чуть поворачивая его, чтобы без затруднения видеть во время беседы его лицо. Считывает настроение: дыхание ровное, глаза не бегают, руки не напряжены — всё хорошо. Разговору быть. Они молчат немного, прежде чем тишина наполняется словами. — Как ты в эти дни? Вопрос выходит по-настоящему искренним. Чан поднимает на Ли свой тёплый взгляд и засматривается на его в ответ потеплевшие глаза. Без давления ждёт, пока тот соберётся ответить, — не шевелится даже. Дышит по-прежнему размеренно и чуть склоняет голову в бок, когда замечает по чуть шевельнувшимся пухлым губам готовность озвучить мысли. — Странно, — находит тот наконец-то нужное слово. — Без тебя в школе пусто. Никто не руководит, журнал некому носить. Документов на парте так много скопилось, что мы с ребятами их сегодня по полу собирали, когда они упали, даже Ли Минхо помогал. А вчера, вот, слепыми котятами бродили по школе, когда нам поставили замену — не знали без тебя, куда нам идти. — Я люблю тебя, — прерывает его внезапно Бан Чан, лишая свободного глотка воздуха и всех слов, какие только есть на планете. Феликс запинается и смотрит на него ошарашено, не веря собственным ушам. Чувствует, как крадутся по его кистям пальцы, мягко обхватывая, и не может разобраться в ощущениях: нравится ему это или нет. — Феликс, ты не мог бы, — сломленно шепчет Чан, укоризненно сдвигая к переносице брови, и опускает голову вниз, хватаясь за его кисти крепче, — дать нам, пожалуйста, шанс? Мы бы начали заново. По-другому. У тебя ведь, как и у меня, двойное гражданство? Мы могли бы после школы уехать в Австралию, поступить там в университет, снять квартиру, сменить круг общения и… Смелости не хватает — он не договаривает. — И?.. — Еле дышит Ли, понимая, к чему Бан ведёт. Неспешно, словно в замедленной съёмке, Чан сползает со своего кресла и опускается перед Феликсом на колени, лбом прижимаясь к тыльным сторонам его ладоней, которые спустя некоторое время накрывает долгим поцелуем, не смея взглянуть в этот момент в глаза, и лишь после — поднимает свой взгляд. — И пожениться, — глухо выходит из него. — Ты не в себе… — Думаешь? — С болезненной улыбкой спрашивает он. — Я давно размышляю об этом. Нам было бы хорошо под моей фамилией. Закончи университет — переехали куда-нибудь поближе к океану, сняли бы около него дом, завели бы… детей? Ты бы бегал с ними по лужайке, а я — за вами. Отправили бы их там в школу потом, и мои родители приезжали бы к нам в гости, когда были бы свободны, а на каникулы мы приезжали бы сюда, в Корею. А потом… — Боже, Чан, нет. Остановись. Феликс отнимает от него свои дрожащие руки и судорожно, словно только что вынырнул с глубины, набирает в лёгкие воздух, прикладывая пальцы правой руки ко лбу. Картинка реальности не сходилась с той, которую ему только что нарисовали, и он чувствовал себя из-за этого обманутым. В такую проекцию будущего не хотелось верить, она шла вразрез со всем, что они оба имели в своих жизнях на данный момент, и казалась до того безумной, что расскажи о ней кому-нибудь другому — вслух засмеёт. — Я не могу, — проговаривает Ли и поднимается со своего места на негнущихся ногах, пятится назад, спиной упираясь в стекло, чтобы почувствовать телом хоть какую-то опору, — и ни за что не смогу пойти за тебя. Я не люблю тебя, Бан Чан. Чужой лоб от этих слов заполняют морщинки. Феликс добивает, не щадя. — На самом деле, я пришёл к тебе сегодня, чтобы попросить расстаться. По-настоящему. — Что? — Поднимает Чан глаза, а за этим и поднимается сам, подходя к парню вплотную. — Расстаться? — Да, расстаться, — сжимает Ли крепко кулаки. — Мы провели вместе три года. Достаточно. Отпусти меня теперь, пожалуйста. Мы вдоволь друг с другом набылись, и мне уже нечего тебе предложить — ты всё забрал. Фамилия — это единственное, что у меня осталось, а теперь ты посягаешь ещё и на неё. — Посягаю? Выбирай выражения, Феликс. Я предлагаю тебе выйти за меня. Это запрещено? — Нет, — как-то неуверенно проговаривает он. — Тогда в чём проблема? Почему ты просишь расстаться? Феликс отвечает так мгновенно, что складывается впечатление, будто он репетировал эти строчки в голове месяцы. — Ты не даёшь мне жизни, и я чувствую, как рядом с тобой задыхаюсь — вот почему. Ты пытаешься загубить во мне то, что другие — принимают, и выдрессировать то, чего во мне от природы нет. Все эти годы ты только этим и занимался: пытался переделать меня под себя. Я устал. Отпусти меня на волю. — Но я не хочу тебя отпускать, Феликс, — грубеет Бан Чан в руках заметно, когда хватается ими за чужие плечи, — я не могу. Я уже говорил тебе, что не намерен тебя ни с кем делить, потому что ты мой. — Я не твой! — Кричит он ему от отчаяния в лицо. — И никогда, слышишь ты меня, никогда не был твоим! — Тогда мы сейчас это исправим! Чан жёстко дёргает чужое тело на себя так, что корень языка Феликса на секунду подходит к горлу, и бросает на стоящий около дальней стены диван, нависая сверху. Прижимает его маленькие руки, по инерции сжавшиеся в кулаки, к изголовью и раздвигает коленом ноги, упираясь им же в промежность, чем заставляет Ли проглотить вдох — слишком резко. Поддаваться не хотелось, но осознание суровой реальности, в которой он — слабее, накатывает на Феликса вместе с грубым поцелуем. Бан Чан впивается губами в его нижнюю, прихватывая зубами, но быстро отстраняется и смотрит в напуганные глаза прямо. Дышит тяжело. Горячий воздух опаляет Ли всё лицо, и уже по одному движению грудной клетки Чана можно было считать его настроение вновь. Он злился. И очень сильно. Его рука пробирается под белую школьную рубашку, когда вытаскивает её из брюк, и задирает по мере постепенного продвижения к груди. Чан уже делал так. Не раз и не два — ощущения Феликсу знакомы, и всё равно он втягивает в себя живот, замирает под сильным корпусом ни живой, ни мёртвый, боится за реакцию своего тела, которое от прямого давления к самому чувствительному месту может его сейчас подвести, сдаться и всё-таки попросить. С ним часто случалось такое. Когда страх преобразовывался в другое, более подходящее ситуации чувство — возбуждение, и когда стирались границы. Когда отступить не было мочи и чужие прикосновения отзывались на коже ожогами, ошпаривающими до самого сердца. Когда Бан Чан доводил его до такого исступления, что единственное, остающееся на выбор, — это в мольбах просить. Однако в этот раз просить не хотелось, и Феликс крепче прежнего сжимает свои кулаки. И вдруг Чана клинит — он опускается к солнечному сплетению носом, проводя по нему кончиком, а затем целует под самыми рёбрами — впервые за их отношения. Сначала робко, а потом вновь и вновь — коротко, нежно, чуть прихватывая кожу губами. Незнакомо. Так, как никогда не делал. И поверить в это было невозможно. Феликс поднимает голову в попытке распознать человека, сейчас проделывающего с ним это, и они сталкиваются взглядами, от силы которых по позвоночнику бросает дорожку тока. Да, всё было верно. Перед ним был Бан Чан. Его тёмные глаза отражали далёкий свет лампы, и Ли не замечает, как они оказываются прямо над ним — внезапно очень враждебные. — Сколько раз вы делали это с ним? Вопрос настолько надрывный, будто вырвавшийся из утроб души, что бьёт Феликса аж по самым сосудам в висках и на несколько секунд напрочь глушит. — Сколько раз, Феликс? — Требовательнее спрашивает Чан и упирается коленом в промежность плотнее. — Сколько, чёрт возьми, раз? Ли глотает слова и мотает однократно головой, морща лоб. — Говори, Феликс! Просто скажи мне это! — Встряхивает Чан его руки, вжимая в кожаную обивку плотнее. — И не смей солгать, слышишь? — Нисколько, — врёт он, закрывая глаза, и чувствует, как освобождаются его кисти и как чужая ладонь ложится мягко на его лицо, заставляя от такого контраста ощущений раскрыть дрожащие веки. Они смотрят друг другу в глаза недолго, и Феликс вдруг ловит себя на том, что больше не боится. Вытягивает вдоль туловища затёкшие руки и протяжным выдохом сбрасывает всё ранее скрутившее тело напряжение. Он соврал — да, но не потому, что опасается последствий за правду, а потому, что не хочет ранить. Потому что правда, вот эта правда, которую от него требуют, причиняет слишком много боли. Разве можно такое простить? Феликс ведь изменял ему. Постоянно. И это не была однократная акция. Его измены даже помутнением рассудка не назовёшь, потому что каждая была осознанной, и было их так много, что не сосчитать толком. Да, они с Бан Чаном не любили друг друга, но это не оправдание. И даже пусть Феликс за все эти годы ни разу не посмотрел на него серьёзно; измена — это всё равно измена, и никаким другим словом её не назовёшь. Как ни покрути, как ни попробуй. — Это была моя последняя просьба к тебе, — шепчет Бан Чан и отстраняется, оседая на согнутые ноги между его, — и даже ту ты не смог выполнить для меня чистосердечно. Ты отвратителен. Ли поднимается на локтях и смотрит на Чана с неверием, среди которого разглядываются отголоски вины. То отчаяние, с которым бьётся его сердце, — это отчаяние перед отказом верить в единственно-очевидное, тревожно стучащее под лбом предположение, грозно всплывшее в мыслях. — Нет. Этого не может быть… Но Бан Чан не блефовал. — Что? Думал, я не знал, что ты изменял мне с ним? — Поворачивается он к Феликсу с улыбкой. — Ну посмейся хоть, чего ты. Вы ведь так талантливо скрывали это от всего мира. — Как?.. — Спускает тот с дивана на деревянный пол ноги, чтобы сесть. — Это же невозможно. Никто не знал. Ты лжёшь. Наигранный, горький смех заполняет всю террасу, и у Ли Феликса попадает от этого звука сердце в тиски. И если бы не знал, как злобно с ним может обходиться воображение, поклялся бы, что ему кто-то только что перекрыл внутри клапан, — кровь перестала циркулировать, перед глазами пробежались звёздочки. — Ты, правда, хочешь знать? — Обращается Чан к нему наконец и выгибает руки, ставя ладони по краям дивана. Феликс скомкано кивает: коротко, но часто. — Ну хорошо, — отзывается на просьбу Бан Чан и начинает свой рассказ постепенно, вытягивая скрещенные в щиколотках ноги вперёд. — К твоему или моему разочарованию, у меня сильно развито обоняние. Я сразу всё почувствовал. Ваши запахи перемешались в один день, и это было не от того, что вы жили в одной комнате. Это было от того, что вы сами, тайком от меня, намертво переплелись, — он вздыхает, прежде чем назвать следующее имя впервые за долгие месяцы. — Все футболки и простони Чанбина насквозь пропахли тобой. А твои губы — запахом мяты. Чанбин любит мятные конфеты, но больше них, по всей видимости, целоваться с тобой. И его одеколон… Он так и не сменил его за эти годы. Когда ты обнял меня там, на крыше, я сразу почувствовал, что от тебя исходит этот восточно-кофейный запах. Его ни с каким другим не спутать. Ты пах так же, когда я вытащил тебя с той злосчастной вечеринки. Защитная усмешка слетает с его губ, и Феликс всматривается в неё, не находя слов. Перед ним вдруг другой Бан Чан — слабый, ранимый, ущемлённый, тащащий тихую обиду за предательство не пару недель, не несколько месяцев, а годы. Целые годы. Длинные, бесконечные, проведённые бок о бок с ними двумя, даже несмотря на то, что какое-то время Чанбин с ними не учился. И в отличие от своего парня, и от своего лучшего друга, он был верен им обоим. Всем сердцем. — Почему ты не сказал раньше? — Сердится Ли внезапно, чувствуя как к глазам подкатывают очередные непрошеные слёзы. — Ты ведь мог сказать! Мог сказать, что я изменяю тебе с ним, и не терпеть меня все эти годы! Ты мог бросить меня первым! — Чтобы потерять вас обоих? — Как-то легко выходит из Чана. — Лишиться вас: моего близкого друга и человека, которого я люблю? — Ты меня не любишь, — злится Феликс, — перестань приплетать это сюда. Я был удобным. — Хорошо. Будь по-твоему, — обивка скрипит под ним, когда он встаёт и замирает напротив сидящего парня, кладя руки в карманы шёлковых домашних штанов. — Ты прав, ты был очень удобным. А Чанбин был неудобным. Третьим лишним. Знаешь ведь, как это говорят? — Он никогда не был третьим лишним, — встаёт Ли с дивана вслед за Чаном. — Он был твоим лучшим другом. И человеком, которого я всегда любил. Не было ни дня, когда бы я не любил его, Бан Чан. А ты в своём дурном характере присваивать себе всё и всех — сделал тогда так, чтобы я не смог с ним быть. И я поддался твоей воле, потому что был слаб. Он отпихивает его от себя ладонью в грудь пренебрежительно, заставляя отступить на шаг. — Скажи правду. Зачем ты разыграл сегодня этот спектакль с помолвкой, если с самого начала всё знал? Зачем держал меня рядом с собой все эти годы? Ты ведь даже не любил меня по-настоящему. Ты мог меня просто отпустить к нему и ничего того, что происходит сейчас между нами, не было бы. — Вот именно, Феликс. Я мог тебя просто отпустить, и ты ушёл бы без оглядки. Вы оба ушли бы. И оставили бы меня одного. И я стал бы тем, кем назвал Чанбина ранее — третьим лишним. А потом и вовсе выброшенным за ненадобностью. — Что? — Переспрашивает Ли с глупой улыбкой. — Давай ещё раз. Ты меня, видимо, не понял. Я спросил тебя… — Ты спросил меня, почему я держал тебя при себе все эти годы. И я тебе ответил. Уверен, ты всё верно расслышал. Остановить себя перед тем, чтобы переспросить во второй раз, практически невозможно, прямо как и врезать человеку, стоящему прямо перед собой, крепкую затрещину, но Ли Феликс подавляет в себе и то, и другое желания, пусть правая ладонь и зудит невыносимо. Он отпихивает Чана от себя вновь и чуть ли не кипит, когда делает шаги по полу, чтобы схватить из-под стола свой рюкзак. И то ведь даже не за ручку, а кулем — как получилось. Хочет уйти, даже открывает одну из дверей, впуская поток ледяного воздуха с улицы в прогретое помещение, но передумывает и резко возвращается назад. — Да кто ты, чёрт возьми, такой, — всё-таки высказывается он и стучит несколько раз пальцами по собственному виску на эмоциях, — чтобы разрушить чужие жизни из-за собственных страхов? Кто ты, чёрт возьми, такой?! Не позволить лучшему другу быть счастливым, мракобесить его полгода, чтобы он мучился в догадках, как с тобой и мной помириться, использовать меня три года как… Приманку? Наживку? Прикрытие?.. Чтобы что, Бан Чан? Не остаться одному? Ты адекватный вообще? — Феликс повторяет свой жест и снова стучит пальцами по виску. — Читай по губам, придурок: между нами всё кончено! Он плюёт ему под ноги и снова подходит к дверям, правда теперь по пути захватывая со стола документы — от обиды ли или из желания отомстить по плещущимся через край эмоциям непонятно, но ясно одно точно: делает он это явно не из добрых побуждений. Почти выкидывает своё тело наружу, но вдруг замирает и, уже почти вылетевший носом вперёд, схватившись за вторую раздвижную дверь, медленно возвращает свой корпус обратно. Его лицо поворачивается в профиль чуть ли не со скрипом — настолько противно смотреть на стоящего в глубине помещения человека, но не озвучить эту мысль — всё равно что предать самого себя. Поэтому, угомонив взыгравшую в себе злость, образовавшую хаос внутри, Феликс всё-таки находит в себе силы шершаво произнести последние за сегодняшний вечер слова. — Я бы тебя никогда не бросил, Бан Чан. Никогда. Потому что ты был мне очень дорог. А теперь я ненавижу тебя до такой степени, что готов втоптать твоё имя в грязь. И лучше бы тебе этого испугаться. Помяни моё слово, президент. С натянувшимися до предела связками в горле он уходит прочь.