Тот, кого любят

— Скучно, — на выдохе произносит Минхо и откидывается на спинке крутящегося стула, от чего тот чуть поворачивается вокруг своей оси. Джисон, сидящий со скрещенными ногами на кровати, отвлекается от стрелялки на своём телефоне на мгновение и быстро вскидывает взгляд на друга, до этого молчаливо торчащего в его комнате уже неизвестно какой час подряд. — Пойди к своему соседу и поснимай его исподтишка на видео, — язвит он, по инерции двигаясь в сторону, когда его в игре начинают атаковать, — тебе же нравится, когда люди с тобой конфликтуют. — Он заслужил! — Вспыхивает Ли. — Из-за него наша комната похожа на свалку! А сейчас он хоть прибираться за собой каждый день начал, как я его в блог выложил. И то ведь без лица — пощадил, а он всё равно меня чуть не убил. — Ну ты просто лапочка, нечего сказать, — фыркает Хан и откидывает смартфон на тумбочку, потому что проиграл, распрямляя ноги, — и как он только мог на тебя за это разозлиться, правда? — Не сарказмируй на меня, Хан Джисон. — А не то что? — Склоняет голову тот с ехидной, заинтересованной улыбкой. — Выгонишь меня из моей комнаты? — Ты ужасен! Ты его видел вообще? Он под два метра, и ему ничего не будет стоить сломать меня двумя пальцами! Отправишь меня на растерзание этому монстру? — Умоляю, Минхо, — со смешком комментирует Хан, — откуда в тебе вдруг столько драмы? — Драмы? Во мне? Не путаешь ли ты меня с Хван Хёнджином? Я тут констатирую только факты вообще-то! Вдумайся, это чудовище чуть не вывернуло мне руку за школой! Хорошо, правда, что правую — этот идиот до сих пор не в курсе, что я левша. — Да-да, я знаю эту историю наизусть, Минхо, можешь не напоминать. — И всё-таки ты мог стать моей сиделкой пару дней назад. Нам обоим просто повезло, что этого не произошло. И вообще, ты не подумай, я не прячусь от него, а провожу время со своим любимым другом! — Ну прямо-таки проводишь, — обиженнее желаемого произносит Джисон. — По-моему, ты просто нагло пользуешься моей добротой. Как пантера, Ли Минхо, прицелившись, с лёгкостью перепрыгивает со стула на кровать — почти другу на ноги — и вытягивается, кладя голову на его голые колени. — А вот и нет — не пользуюсь, — прикрывает он веки, задумываясь, — ну или только самую-самую малость. Хан неощутимо хлопает его за эти слова пальцами по лбу, и Минхо беззвучно смеётся, растягивая губы в улыбке, по-прежнему оставляя глаза закрытыми. Волосы у него мягкие, шёлковые и блестящие, словно шёрстка котёнка дорогостоящей породы; они распадаются на чужой желтоватой коже прядями, напоминая чем-то лепестки подсолнуха, и не оставляют выбора, кроме как легонько их коснуться. И Джисон не медлит. Ласково пропускает их между пальцами от начала роста к самым кончикам, едва касаясь кожи головы, и не может поверить, что столь дикий человек рядом с ним каждый раз становился ручным. С самого детства Ли Минхо все знали как вредного и неприступного, и мало кто не пытался его из-за этого переделать; ни одна попытка, правда, не увенчалась успехом — с возрастом всё стало лишь хуже. После бунтарского периода отрочества в скромную копилку его отрицательных черт добавилась злобность, а за ней — язвительность вкупе с вечной, не стираемой ухмылкой. Минхо даже спал ухмыляясь, а когда не ухмылялся — был каменным, словно статуя. И только рядом с Джисоном, который с самого начала их дружбы не знал — чувствовал, что за всем этим непроходимым холодом спрятано нечто другое, абсолютно противоположное — тёплое, робкое и ребяческое, — Ли Минхо удавалось быть другим. В нём просыпалась до этого будто дремлющая детская игривость, удивительно граничащая с неуловимым шкодливым заигрыванием, и в характере этом Минхо представал особенно очаровательным. Весёлый, озорной — смотря на него во время смеха, Хану с трудом верилось, что в жизни он был интриганом, строящим заговоры против других. Ли Минхо умел быть контрастным. И именно такого по-яркому контрастного человека Хан Джисон приглушал своим монохромным спокойствием. Однако прямо сейчас, перебирая волосы Ли, уравновешенность Джисона покрывается трещинами, и прикосновение это, на самом деле, даётся ему сквозь толстую призму трусливости. Минхо не видит, но кончики пальцев Хана идут дрожью всякий раз, когда выпускают тёмно-шоколадные пряди, и чем сильнее пальцы хочется напрячь, чтобы вернуть над собой контроль, тем тревожней у них, в противовес, становится тремор. Это волнение ему никак не спрятать, сколько бы не пытался, поэтому единственное, что остаётся на выбор, чтобы окончательно не выдать себя — это руку всё-таки убрать, уперевшись ею сбоку от себя в матрас. Про другую, мирно лежащую на чужом плече, Хан напрочь забывает. Зато Минхо о ней помнит. Он сгибает свою левую в локте и одними лишь пальцами, если даже не самыми подушечками, обхватывает тонкую кисть Джисона, вздрогнувшую от такой неожиданности, и ведёт большим пальцем, едва касаясь, по ребру ладони до самого мизинца вниз, а затем поднимается к кисти вновь, где останавливается, в приятном волнении осознавая, что по чужой коже от такого прикосновения побежали мурашки. — Я тут подумал, — спустя некоторое время констатирует Ли вердикт своих размышлений, — ты слишком хороший, чтобы пользоваться твоей добротой. Он раскрывает глаза, упираясь взглядом в краснеющие уши, и ликует про себя. — Именно такими людьми подобные тебе злыдни обычно и пользуются, — Джисон вытягивает руку из-под чужой и неловко сдвигает со своих ног тяжёлую голову. — Но тебя попробуй переиграть. — А ты бы попробовал, — Минхо поворачивается на бок и подкладывает себе под щёку раскрытую ладонь. Хан замолкает ненадолго, тревожно всматриваясь в блеснувшие не пóнятой им на этот раз искрой глаза, и сгибает ноги, садясь на пятки. Интонация этой фразы ускользнула от него, и теперь он пытался интуитивно догадаться, что же вложил в эти слова Минхо. Медлить с ответом было нельзя. — Не хочу, — выдавливает из себя, наконец, он. — Потому что ты хороший. — Нет. Потому что боюсь тебя потерять. Двойные веки Минхо становятся от одолевшего его удивления ещё более выраженными; брови поднимаются на лоб, и тело непроизвольно занимает положение сидя. Грудная клетка вздымается наверх редко, и становится ясным благодаря этому, как тяжело Ли, на самом деле, дышал. Ему не хотелось признаваться, но что-то внутри него прямо сейчас крайне отчаянно дрожало, и он смотрел на опустившего вниз глаза Джисона, не произносящего больше ни звука, с дикостью. Не с той, с которой смотрит хищник на человека, а со страхом, с готовностью в любой момент отскочить в сторону, стоит протянуть ему руку. И не то чтобы Минхо не ждал таких слов, он в принципе не планировал, что те будут когда-нибудь в его сторону произнесены. — Нам разве не нужно сегодня в секцию, чтобы проверить, какие уже напечатаны статьи для ежемесячной стенгазеты? — Трусливо пробует сменить тему Хан. — Ты сам меня туда сегодня тащил. Пойдём, уже как раз время. Наверное, когда тебе в лоб говорят, что боятся потерять, забудутся не только обязанности главного редактора; впрочем, не забыть бы сейчас, как жить, о каких только статьях Джисон там мелет? Минхо пропускает его последние слова мимо ушей и концентрируется на тяжёлой внутренней борьбе, в которой логика накрепко сцепилась с эмоциями, и из которой непонятно теперь, какой вердикт следует. И ему страшно, совершенно точно страшно, что в схватке этой хочет на этот раз победить логика. — Статьи? — Сухим голосом спрашивает Минхо, насильно вытаскивая себя из этих мыслей. — Статьи, — спокойно повторяет Хан. — У нас в понедельник обновление стенда с итогами триместра, забыл? — Да, точно, — трёт Ли себе ладонью лоб, окончательно возвращаясь обратно в реальный мир, — я ведь хотел туда ещё Феликса с Чанбином вклеить. Не кстати вырвавшиеся мысли вслух. — Что? Ты о чём, Минхо? До этого неловкая атмосфера между ними полностью рассеивается, и Ли Минхо хмурит брови, готовясь к обороне, если даже не к нападению. — Я так и так собирался рассказать тебе об этом. Не узнай ты сейчас — узнал бы перед тем, как я сделал бы это. — Но стенгазета — это не блог, — противится его задумке Хан. — Мы договорились с тобой полтора года назад, что в ней не будет сплетен. — Это не сплетни, а всего лишь одна фотография, — стоит на своём Ли. — Без контекста! — Злится Джисон. — И чем она тогда будет отличаться от фотографий, которые ты вкидываешь в блог каждый понедельник? Минхо окончательно приходит в себя, когда слышит столь раздражительную интонацию от друга, и занимает защитную позицию рефлекторно — скрещивает руки на груди и сводит брови к переносице. — Я — главный редактор этой газеты, Хан Джисон. И мне решать, что на стенде будет, в конечном итоге, висеть. — Да будь ты трижды главным редактором, Минхо! — Заметно повышает голос Хан. — Школьные новости идут отдельно, сплетни — отдельно! Разделяй! У нас для этого два разных ресурса! — Да хоть три! — В той же манере переиначивает он. — Мне плевать, понятно? Эти двое — самая обсуждаемая тема в школе, и их фотография на стенде никому не сделает хуже. — Разве что только им самим! — Уже кричит Джисон. — Но ты ведь именно этого и добиваешься, да? Оставь их в покое, Минхо! Напомнить тебе, что Бан Чан сделал с Феликсом в прошлый раз? Я тебе больше не верю! Ты даже не предупредил Чанбина! — Не ори на меня, Хан Джисон! Ты знаешь, что я предупредил его, это он не успел прийти! — Плевать! Я ещё раз тебе повторяю — разделяй. Я не допущу, чтобы фотография Чанбина и Феликса висела на нашем стенде без контекста целый месяц! Кровать скрипит, когда Минхо безмолвно слезает с неё и поворачивается к другу спиной. Он не хотел продолжать этот разговор на повышенных тонах, сильнее этого — ему не хотелось ругаться с Джисоном. Конечно он не собирался уступать. Ли Минхо в принципе никогда и никому не уступал, так с чего бы вдруг ему менять сейчас свой принцип из-за назревшей ссоры? — Слушай, наверное, я был с тобой слишком добрым, раз ты так теперь ко мне относишься, Минхо, — слезает за ним следом с кровати Хан и, огибая, подходит нос к носу, — однако я всё-таки прошу тебя. Пожалуйста, если мы друзья, не делай этого. Ли отводит глаза в сторону, когда произносит следующие слова. — Тогда мы, Джисон, больше с тобой не друзья.

] [

— Вот что ты с ним возишься? — Ворчит Феликс. — Просто ударь его! Давай, живее! — Это не драматично! — Спорит Хёнджин. — Его надо загнать, истаскать, измучать, довести до состояния белого каления, заставить умолять о смерти и только потом… — Да давай же уже! — В голосе Ли прослеживаются панические ноты. — Ты уже достаточно над ним поиздевался — замахивайся! — Подожди ты! Я ударю, когда он потеряет бдительность! — Такими темпами мы потеряем бдительность первее — бей! На вопль в комнату вбегает Чонин из своей напротив и оценивающе окидывает разворачивающиеся действия взглядом. — Боже мой, — подходит к двоим он, — я уж обрадовался, что вы тут Минхо истязаете, а это всего лишь покушение на жизнь таракана, — мухобойка быстро оказывается в его твёрдой руке. — Мальчики, ну честное слово! Что за спектакль! Феликс с Хёнджином зажмуриваются, когда Ян уносит трупик несчастного в салфетке до туалета, где всё смывает, после чего возвращается и ставит мухобойку на своё законное место около входной двери. — Спасибо и всё такое, — неприязненно морщит Хван нос, прижимая локти к туловищу, — но руку я тебе в благодарность пожимать не буду. Ну и вообще, знаешь, больше тебя за руки трогать не буду. Да и… всего тебя трогать я тоже, пожалуй, больше не буду. Реакция на такое высказывание следует весьма очевидная: Чонин назло подскакивает к Хёнджину, выставляя перед собой ладони, от чего тот в попытке убежать по-девичьи вопит, чуть не падая всем телом назад. От соприкосновения костлявого тела с полом Хвана, по всей видимости, спасает чудо: извернувшись не иначе как буквой зю и склонив своё тощее туловище параллельно земле, он уворачивается от нападавшего и длинным выпадом прячется за ни в чём не повинным Феликсом, на чьё лицо, собственно, и падают руки Яна. И если до этого игра сопровождалась хоть какими-то звуками, то теперь в комнате повисает гробовая тишина. Чонин, побледнев до мертвенно-белого цвета, убирает с веснушчатых щёк свои пальцы с опаской — медлительной и нерасторопной, почти издевательской. Его ноги превращаются в пружины, чтобы в любой момент отскочить в сторону, и зубы как-то сами собой закусывают губу, чтобы от бушующей внутри паники не выдать какую-нибудь не ту эмоциональную реакцию. — Ян Чонин, ну ты нарвался… — сквозь зубы цедит Ли, когда чужие руки окончательно пропадают с его лица, и в устрашающей манере раскрывает веки. Он бросается на одноклассника с воинственно вздёрнутыми наверх кулаками внезапно, и теперь Чонин — тот, кто по-девичьи вопит в попытке спастись. Они бегают по комнате кругами, то и дело меняя направление движения, до тех пор, пока Хёнджин не перехватывает Феликса за живот и не приподнимает над землёй, от чего тот, словно жук, смешно барахтает ногами в воздухе и злобно кряхтит. — Схавал? — Дразнит его еле дышащий Ян, показывая язык. — Ты бы не подходил так близко к дикому зверю, Нин, я ведь его и отпустить могу, — предупреждает Хван, с трудом удерживающий всё не сдающегося Ли. — Я вас обоих сейчас уничтожу! — Не терял попыток вырваться пыхтящий Феликс. — Ну погодите! Дверь раскрывается почти с грохотом в тот момент, когда он разинает рот, чтобы укусить лучшего друга за плечо, и все трое тут же переводят весь фокус внимания на мрачную дождливую тучу, стоящую на пороге. Кажется, ещё с утра этого человека звали Хан Джисоном. Лицо у него было серым и невзрачным, таким, что от него за километр сквозило холодом, ощутимо толкающим по коже табуны мурашек — Феликса, ноги которого наконец-то соприкасаются с линолеумом, натурально передёргивает, когда он замечает на чужих щеках слёзы. Как ни крути, а видеть плачущим человека, который всегда смеётся, — это всем сердцем за него забеспокоиться. — Джисон, — все трое сбегаются к шмыгающему носом парню и непонимающе хлопают глазами. Слабо и едва заметно он мотает на обращение из стороны в сторону носом и обхватывает себя руками, делая неуверенный шаг вперёд. Чонин спешит закрыть за ним дверь, пока Хёнджин с Феликсом переглядываются в безмолвном диалоге. — Это Минхо, да? — Первым догадывается Хван. — Нам прибить его? — Заживо закопать? — Рвётся Феликс, так и не нашедший применения своим кулакам. — Избить мухобойкой? — В полной боевой готовности вскидывает орудие Ян. Хан отвлекается от слёз ненадолго, чтобы взглянуть красными глазами на серьёзно стоящего у двери Чонина с мухобойкой в руке, и пускается в плач от этого лишь сильнее. — Н-не надо его мухобойкой, — плаксиво тянет он, чуть заикаясь, и набирает воздуха в грудь в два коротких вдоха, — это я во всём виноват. Ребята переглядываются вновь. Только теперь более боязливо, опасливо, с осознанием, что рассмешить вечно улыбающегося одноклассника так просто у них не получится. Да и правильно ли это — смешить того, кто заведомо пришёл, чтобы плакать на чьём-либо плече? Феликс в ситуациях эмоционального накала чувствовал себя всегда увереннее других — решение приходит к нему интуитивно. Не считая нужным озвучивать его вслух, он берёт всё продолжающего себя обнимать Джисона под локоть и подводит к постели, на которую мягко усаживает. Ставит чайник молча, достаёт из шкафа чистую кружку и бросает на её донышко несколько листочков мяты, которые заливает кипятком, когда тот подспевает. Где-то в глубине души он, конечно, отмечает, что помогать тому, кто исторически стоит по другую сторону баррикады — неправильно, однако оставить Хана одного всё равно не может. Поэтому, добавив в чашку пол ложечки сахара, Ли протягивает горячий напиток всё продолжающему всхлипывать Джисону и улыбается ободряюще. — Выпей. Я знаю, что это поможет. Бан Чан всегда делал его для меня, когда я плакал из-за ухода Чанбина полтора года назад. Джисон смотрит на него ошеломлённо, и Феликс замечает между этим, что поддержку из его рук принимают весьма неуверенно. — Из-за ухода Чанбина? О чём ты? — А… Так ты не знаешь, — произносит он тихо, присаживаясь рядом с одноклассником на кровать. — Я думал, все уже давным-давно в курсе, что мы знакомы с ним со средней школы. — Чего? — Вклинивается в разговор Чонин. — Даже я об этом не знал! Да и откуда такое можно узнать? У нас было пять параллелей — это тебе не две нынешние, слухи между которыми разлетаются по щелчку пальцев Минхо, — он переводит виноватый взгляд на Джисона из-за выбранных слов. — Я знаю, что вы все его терпеть не можете, не надо на меня так смотреть, — реагирует тот. — Лучше глянь на своего спокойного дружка. Ян сначала не понимает, о ком идёт речь, потому что понурый Феликс сидел прямо перед ним, а потом, опомнившись, таращится на совершенно не удивлённого Хёнджина. — Для тебя это всё, что, не новость? — Не новость, — отвечает Хван честно. — Мы учились все вместе в выпускном классе, но Феликс попросил сохранить это от всех в секрете, когда Чанбин вернулся в этом году. Извини. — «Извини»? Ты серьёзно, Хёнджин? Вы от меня и Сынмина это полгода скрывали, и неизвестно, как долго это продолжилось бы, не ляпни об этом Феликс минуту назад! — Бросается Ян словами. — Неужели мы были для вас настолько хреновыми друзьями, что не заслуживали правды? — Чонин, нет, дело не в этом. Вы никогда не были хреновыми друзьями, — тянет к нему руки тот. — Замолчи. Уберись от меня, как и завещал, — он отпихивает его от себя и вглядывается в лицо Ли, напрочь забывая теперь про сидящего рядом с ним Джисона с красными глазами. — Ликси? Ты ничего не хочешь мне сказать? — Не разыгрывай спектакль, очень тебя прошу. — Феликс! — Осекает его за такую едкость Хёнджин. — Что? Чонин маленький, по-твоему? Или тупой? Не может догадаться, что если я скрывал от него что-либо, значит у меня были на то свои причины? Надо объяснить? — А можно поубавить обороты вредности? — Заступается за себя Ян прежде, чем Хван вновь открывает рот. — Мы с Сынмином тебя другом своим считаем вообще-то. И ладно обо мне, но ты о нём хоть раз подумал? Он ночами ради тебя не спал все последние дни, хотя приходил после своих треклятых тренировок уставшим и голодным до смерти. Мы вопреки всему пытались тебя поддержать, даже если думали, что ты… Он запинается на этих словах совсем уж некрасиво и, будто придя в себя, тупит глаза в пол, краснея в шее мгновенно, хватается рукой за затылок в очевидном жесте угрызения совести и поджимает губы. Знает, что не должен был говорить последнюю фразу, даже если обида захлестнула его вдруг так сильно. — Что я — кто, Чонин? Ну? Давай, скажи это! — Подначивает его Феликс. — Чего притих? Не можешь сказать, что я изменщик? Почему? Потому что думаешь, что тогда Бан Чана можно было бы оправдать? А если я скажу тебе, что правда куда хуже, чем мои измены? Не думал, что я молчал, потому что боялся вас с Сынмином потерять? — Он встаёт и проходит мимо одноклассника прямиком к двери. — Уходи, пожалуйста. Нам надо остыть. Я не хочу с тобой ругаться. Хёнджин смотрит на настенные часы. — Да, Нин. Нам действительно пора на собрание драмкружка. Скоро день открытых дверей — дел невпроворот, нужно многое успеть. Ответной реакции на его слова не следует. Ян Чонин стоит на одном месте какое-то время, а затем, понурив голову, всё же направляется в сторону выхода, в последний момент замирая напротив Феликса, на которого поднимает глаза — внезапно очень тёплые и искренне сожалеющие. — Мне стыдно за свои мысли, Ликси, но ты не оставлял другого выбора. Прости конечно, но правда, которую мы так с Сынмином хотели от тебя всё это время услышать, не разрушила бы нашу дружбу, если ты не понял, а сделала бы её лишь крепче, — он открывает дверь. — А что до Бан Чана… Пусть хоть шею себе свернёт — никакие оправдания ему не помогут. В моих глазах он будет виноват перед тобой в любом случае. Хочется, чтобы ты это знал. Дверь раскрывается шире, чтобы выпустить Чонина в коридор, и Хван, быстро потрепав своего лучшего друга по плечу, выскакивает прямиком за ним. В комнате повисает гробовая тишина. Феликс с трудом соображает, как после произошедшего вырулить в сторону диалога, ради которого Джисон сюда изначально пришёл, и не знает, как себя сейчас с ним в принципе вести. Ему было стыдно за Чонина. Он повёл себя словно ребёнок, превратив в скандал то, что изначально им не должно было стать. Казалось бы, что такого в том, чтобы умолчать о больном? Феликс никогда не видел в этом проблемы. Всю жизнь он прятал от всех свои раны, ведь так — безопаснее; нет страха, что в кровоточащее место ткнут грязным пальцем и занесут в него инфекцию, нет страха, что это уродство могут увидеть другие и осуждающе посмотреть. Нет страха, потому что ты несёшь ответственность за свои болячки сам. Ты, ты и только ты. И неважно, что некоторые раны просто невозможно вылечить в одиночку; неважно, что даже без чужих грязных пальцев они имеют свойство загнаиваться и неважно, что без чужой помощи ты можешь просто-напросто умереть. И лучше так, на самом деле. Лучше никому не давать знать, где болит, и нести это бремя одному. Лучше так. Вне сомнений. Однако одна лишь мысль о том, что Ян Чонин считал Феликса всё это время своим другом, мажет внезапно мягким бальзамом, залечивая все раны. Он его друг. Не одноклассник, не знакомый, не сосед по этажу, а искренне беспокоящийся, желающий бескорыстно помочь, разделить ношу, взять вторую ручку от тяжёлого пакета, чтобы тот вместе донести и дома разобрать. Он его друг, а Ли Феликс был с ним так груб. И вот именно это осознание бьёт внезапно куда сильнее, чем страх довериться другому. Взгляд как-то сам собой падает на допившего чай Джисона, молча рассматривающего разноцветную кружку, покручивая её в своих пальцах. Он уже успокоился, но красные нижние веки ясно показывали, как долго он, на самом деле, плакал. И тот факт, что, будучи в таком состоянии, он не побоялся прийти и попросить о помощи, разве не делал его смелым? Очень смелым. Куда более смелым, чем был Феликс. — Стало получше? — Внезапно с ласковой улыбкой спрашивает Ли, вытягивая у Хана чашку из рук и ставя её на стол. — Да, спасибо. Кажется, мне и впрямь лучше. Он потирает друг о друга ладони и поглядывает на Феликса, пристраивающегося с ним на постели рядом. — Знаешь, — говорит Джисон внезапно, — нет ничего ужасного в том, что друзья так беспокоятся о тебе. Куда хуже, когда их нет. И я… ну, даже немного завидую тебе, на самом деле, — слегка смеётся он, — в моей жизни нет тех, кто стал бы так переживать обо мне, если бы я замолчал о своих проблемах. До меня никому нет дела. — Ты чего! — Восклицает Феликс от такого внезапного признания, краснея. — Это я завидую тебе, Хан Джисон! Ты… Ты такой открытый. Ты не боишься казаться слабым, не боишься сказать, где у тебя болит. И ты не один. У тебя есть Минхо. — Уже нет, — с улыбкой отвечает он. — Есть, — твёрже произносит Ли и обращает на себя чужой взгляд. — Вы же минсоны. Комплект. Ну? Мин и Сон — всё равно что бренд, только без маркировки. Такие люди не расстаются просто так. Лёгкий смех раздаётся со стороны Джисона, вырвавшийся откуда-то из самой груди, и Феликс впервые обращает внимание, как забавно у него в такие моменты приподнимаются щёки. Вообще-то, они никогда не были близки, но почему-то сейчас создаётся впечатление, что вполне могли бы стать таковыми в будущем. — Ты просто ужасен в поддержке, Ликси. — Эй! Я старался! Джисон смеётся вновь. — Но мне всё равно понравилось, знаешь. Про комплект, бренд и что люди, подобные нам с Минхо, не расстаются просто так. Это даёт надежду, что после его слов о том, что мы с ним больше не друзья, ещё можно помириться. — Конечно можно, — закатывает глаза Феликс, — иначе это будет упущением века. Как вы можете не помириться? Все близкие люди рано или поздно мирятся. Последние слова заставляют щёки Джисона покрыться едва заметной розовинкой, вновь не проходящей мимо зорких глаз Ли, но только на этот раз он решает это не комментировать. Не потому, что не хочет показаться язвой, а потому, что чужое доверие кажется ему вдруг слишком хрупким для его жалящих слов. И это даёт толчок, чтобы несмело открыться в ответ. — Помнишь… Я ходил вчера к Чану? Хан поднимает на него заинтересованные глаза и медленно кивает головой. Конечно он помнил. Все это, по правде, помнили, но никто не был в курсе, что произошло — Феликс в своей привычке всё от всех утаил. Спрятался, свернулся в кокон, избежал всех расспросов и сделал вид, что всё хорошо. Он всегда так делал, это была его зона комфорта, пусть даже хорошо ничего, на самом деле, не было. Это знали и чувствовали все; все, и в особенности, конечно, Со Чанбин, которого Ли Феликс сегодня утром на глазах у всех снова от себя оттолкнул и убежал, зажался, закрылся — сделал всё, лишь бы его не нашли. А Со Чанбин в этот раз его и не стал искать. И это было противоречиво, но в глубине души Феликса это… задело. Задел тот факт, что Чанбин не пошёл за ним, не настоял, не попытался ещё раз. Он ведь мог; они оба всегда знали, что ни у кого другого не получалось выводить Ли на откровенность так, как умел он, именно поэтому Со мог его сегодня найти. Мог, но не стал. И Феликс теперь, произнёсший перед Джисоном столь опрометчиво фразу, явно говорящую о том, что ему было необходимо поделиться произошедшим хоть с кем-нибудь, внезапно мнётся, сомневается и жуёт свою губу. На всём свете не было человека, кроме Со Чанбина, кому он захотел бы открыться добровольно, а тут перед ним был не кто-нибудь, а сам Хан Джисон — лучший друг главного конспиратора школы, на секундочку. Он слишком непредсказуемый. Ему могло стукнуть в голову всё что угодно, и тогда про откровенность Феликса узнают все в округе. Его пальцы от этих мыслей дрожат, и поэтому хочется спрятаться вновь — лишь бы не делиться, но Хан вдруг кладёт руку ему на плечо и смотрит пусть серьёзно, но со всей имеющейся в нём добротой, вновь вызывающей доверие. — Ликси, всё в порядке, слышишь? Ты можешь со мной поделиться этим. И тот факт, что Феликс тоже может, вдруг будит в нём до этого спящую открытость. Да, Чанбин вполне мог бы быть вечным инициатором откровенных разговоров, однако до тех пор, пока Ли не научится приходить к людям сам — ничего не изменится. Он так и будет продолжать прятаться, утаивать и причинять этим боль тем, кто о нём по-настоящему переживает. А переживает о нём не только Со Чанбин, как выяснилось. У него ещё есть Хван Хёнджин, Ян Чонин, Ким Сынмин и теперь, в довесок, — Хан Джисон, продолжающий терпеливо ждать. Феликс не был один. И всё это время так же, как и Джисон сейчас, люди вокруг него терпеливо ждали, когда он научится говорить первым. Они его ждали. Как и Чанбин, который не стал его сегодня искать именно по этой причине. И это заставляет руки задрожать сильнее. — Прежде чем я всё расскажу тебе, могу я попросить тебя о просьбе? Хан участливо однократно кивает и складывает руки в замок, готовый слушать. — Я догадываюсь, что Минхо хочет сместить Чана с поста президента, и после вчерашнего я с ним абсолютно солидарен. Поэтому… Ты не мог бы помочь нам в этом? Я имею в виду… — стыдливо пытается закончить свою мысль Ли. — Поговорить с дядей? — Устало выдыхает Джисон. — Да. Я не прошу выгонять Чана из школы. Одного отстранения или дисциплинарного взыскания будет вполне достаточно. Пожалуйста? Выражение лица, с которым его одноклассник уходит в размышления, заставляет Феликса Ли вновь почувствовать неконтролируемую дрожь в своих руках. Виски от этого в беспокойстве пульсируют, веснушки горят и под черепной коробкой бьётся одно-единственное слово: «глупо». Глупо, глупо, глупо. Однако даже так, даже если он глупый, Феликс всё равно не может допустить, чтобы Джисон отказал ему. Нет. Только не сейчас. — Хорошо, — собирает он тремор в кулаки, — я понимаю, что это большая просьба, давай тогда… — Нормальная. Я согласен, — отрезает Хан резко. — Я поговорю с дядей, но только потому, что меня об этом просишь ты. Считай, что это мои извинения за Минхо, который опубликовал ту вашу фотографию с Чанбином в прошлый понедельник. Смешок неверия слетает с сухих губ Феликса Ли, и он поднимает на одноклассника свои светлые глаза. — С ума сойти, Джисон… Вау, ты… крутой. Спасибо тебе. Если бы ты отказал, я бы точно сгорел от стыда. — Всё в порядке. Ты можешь обратиться ко мне. Пусть это будет наш маленький секрет. Он протягивает ему мизинец в знак подтверждения своих слов, и Феликс, вдруг обнаруживающий, что его руки больше не трясутся, опасливо выставляет навстречу свой, который тут же обхватывают, заключая крепкий союз. Только заместо печати — соприкосновение подушечками больших пальцев, и смешки — лёгкие-лёгкие, будто взмах перьевых ручек по бумаге во время подписания особо важных документов. — Ты сказал, что расскажешь мне всё, — припоминает после этого Хан, устраиваясь на постели. — Не то чтобы я давлю, конечно, но у нас впереди ещё целый пятничный вечер, и я заметил у тебя там в шкафу одну нетронутую шоколадку с орешками, — он тычет пальцем в сторону нужной дверцы и делает глаза будто бы намеренно блестящими. — Обожаю грустные истории и шоколадки с орешками… Может, совместим приятное с полезным?.. И Феликс сам себе не верит, когда его тело после этих слов распирает искренний хохот и когда его руки безропотно лезут к чашкам за шоколадкой, которую он специально приберёг для себя на эти выходные и о которой мечтал всю рабочую неделю. Вкладывая её в вытянутые ладони без жадности, он смотрит с улыбкой, как озаряется от этого чужое лицо, и чувствует, как по венам от этого разливается приятное тепло. Позже Ли Феликс обязательно узнает, какого троглодита в этот вечер прикормил, но это будет ничем в сравнении с тем, какого друга он за такую мизерную плату получил.

] [

Первоначально их было двое: Бан Чан и Со Чанбин. Дуэт друзей, держащий в страхе весь комплекс из четырёх школ и, возможно, половину района — со слабенькой такой натяжкой. Задира и драчун, говорун и молчун, оба сильные — они дополняли друг друга по-своему хорошо. Не подпускали к себе близко других, держались от всех в стороне, защищали слабых, не стремились занимать лидерских позиций ни в школе, ни в классе, стояли друг за друга горой. Вот только Бан Чан всегда тайком хотел быть всюду главным и носить идеально пошитую по нему форму, а Чанбин — заниматься спортом и играть в футбол. Единоличник и командный игрок. Друг от друга они скрывали это до болезненного отчаянно. Боялись, что желания их будут встречены с нескончаемым смехом, разбивающим на крохотные осколки ещё не окрепшие юношеские сердца. Поэтому молчали, хороня под событиями повседневной жизни свои истинные желания, считая их, как это часто бывает, наивными. Они никогда не ссорились. Сосуществовали мирно, дружно, со всеми проблемами справлялись вместе. Учились тоже вместе. Чанбин был силён в естественно-научных предметах, Чан — в социо-гуманитарных, совместными усилиями они вытягивали математику с иностранным, а порой даже уламывали младшую сестру Бана сделать для них на уроки труда бумажные поделки. Так и жили. До поры до времени, правда, пока в один день их дружба не дала трещину, и их уравновешенный дуэт не превратился в странно уравненное трио. Феликс вклинился между ними, как третий месяц во времени года, как третья точка в многоточии, как последний мушкетёр — идеально, почти ненавязчиво, не перетягивая на себя фокус. В одну компанию их объединило два закономерно идущих друг за другом случая, которые оказалось невозможным пропустить мимо глаз. Выбора не оставалось. Бан Чан принял решение, что Ликси теперь будет под его вечной опекой, и притащил его к Чанбину, словно дворово-подзаборного котёнка — считай что за шкирку, не спросив даже, где мама-кошка. Мнения Со Чанбина он тоже не спросил — заранее знал, что тот не возразит. Чанбин и впрямь не возразил. Но заревновал по-чудовищному страшно. Из дружеских чувств, но всё равно неправильно: раньше все развлечения они делили с Чаном пополам, теперь же — приходилось на троих. А на три, как выяснилось, всё вообще делилось как-то криво. Единоличник с командным игроком поменялись местами. Феликс требовал к себе слишком много внимания. Слабый, хилый, крохотный, беззащитный — за него постоянно приходилось заступаться, как за надоедливого младшего брата. На драки с собой его было не потаскать, в футбол он играл дурно, плавать не умел и вообще предпочитал какие-то исконно, как казалось Чанбину раньше, женские увлечения — выпечку, оригами и ещё какую-то чепуху по созданию открыток, названия которой он так и не запомнил. Подружиться с ним было сложно. Привычный к тактильному контакту — зажать шею между плечом и предплечьем, взлохматить волосы, треснуть по спине — Со встретил вдруг со стороны Ли непонятный ему протест: не умеешь — не трогай — больно, здесь не прикасайся, так не смотри, тут отойди, — всё ему было не так. Словно девчонка, он требовал к себе какого-то особенного отношения. Какого — первым догадался Бан Чан. Чанбин долго ходил в дураках. А когда опомнился и перестал — было уже слишком поздно. Всегда привлекающий к себе слишком много внимания Феликс быстрее многих стал задумываться об инструментах самовыражения. Он долго выбирал, в какой цвет ему перекрасить свой естественный каштановый цвет, отдав предпочтение по итогу жгуче-рыжему, практически огненному. На солнце его волосы напоминали шёрстку молодого лисёнка, при комнатном свете — шляпку подосиновика, после душа — растолчённую в порошок кирпичную крошку. Было необычно, но Ли действительно шло. Да и чего там: подлецу — всё ведь к веснушчатому лицу. Смех у него был по-девичьи звонким, превращающим глаза в две задорно-приподнятые щёлочки, почерк — точёно-ровным, а движения рук — аккуратными, почти всегда нерасторопными, плавными. Он заботился о своём внешнем виде, постоянно носил с собой тканевый платок или бумажные салфетки, любил украшения и не брезговал макияжем, пока все остальные парни в его окружении скептически пожимали плечами. Он был красив. Слишком. И Со Чанбин совершенно не мог оторвать от него взгляд. Они делили комнату в общежитии и, видел Бан Чан, лишь на этом фоне смогли сблизиться друг с другом. Поначалу болтавший без умолку и не требующий ответных реплик, кроме скупых «м» в трёх разных интонациях: утвердительной, вопросительной и восклицательной, — вскоре (по всей видимости просто выболтавший о себе уже всё) Феликс всё больше начал интересоваться Чанбином, засыпая того миллионом вопросов. Их порой было так много, что Со просто не успевал фильтровать это количество вопросительных знаков у себя в голове: сколь Ли рассказывал о себе, столь же хотел узнать о другом человеке в ответ, причём в максимально, максимально сжатые сроки. И Чанбина это, как ни странно, совершенно не бесило, наоборот — он тянулся к разговорчивому соседу и другу, как всё живое — к тёплому солнцу. Ли Феликс, впрочем, был действительно солнцем: лучезарным, игривым, иногда обжигающим. А ещё сгоревшим изнутри, даже если физически это абсолютно невозможно. Бан Чан с Со Чанбином об этом долгое время не знали. И никогда, наверное, не узнали бы, если бы случайно не выяснили, куда это солнце обыкновенно пропадало, пока они ходили вдвоём устраивать с местной шпаной разборки. Тогда-то всё между ними троими и стало развиваться в отрицательной динамике, а роли — постепенно перераспределяться. Мать Феликса, оказывается, никогда не была любимой и самостоятельной женщиной. Она жила на попечении у одного богатого австралийца в качестве любовницы долгие годы, пока не забеременела и не родила от него ребёнка. Денег, которые он периодически ей давал, хватило для того, чтобы дорастить сына до четырнадцати лет и отправить его учиться в Сеул. План её был прост: пока Феликс был далеко — любовник мог вернуться к ней. Но спустя столько лет он, конечно, не вернулся, и ей не осталось ничего другого, кроме как через полтора года поехать на родину вслед за сыном. Дома она быстро погрязла в долгах и утянула за собой Феликса, который долго пытался ей помочь. Однако чем больше он пытался — тем больше, в противовес, становилось долгов. Его мать совершенно не умела жить. И когда иного выбора не осталось, она вернулась туда, откуда началась её молодость — на панель, а Феликса, чтобы спрятать, отправила жить в общежитие при школе. Это должно было стать решением, и оно действительно на время было таковым, пока в один из дней ростовщики не нашли его, и ему не пришлось снова начать работать. Тогда-то Феликс и начал пропадать. Чанбин с Чаном долго тайком следили за ним, когда поняли, что с их другом начали происходить непонятные им изменения: иногда вместе, иногда поочерёдно, — однако в тот вечер Чан оказался рядом с Феликсом один, и у него не было другого выбора, кроме как заступиться за него, когда речь ростовщиков зашла о договоре на продажу органов по достижению Ли совершеннолетия за неуплату долгов. Так он стал его попечителем, выплатившим остатки долга и разделившим с ним столь страшный секрет. И казалось бы, та жизненная ситуация, которая произошла с Ли Феликсом, должна была замкнуть его на всю оставшуюся жизнь, но всё развернулось в совершенно другом направлении и пошло по абсолютно непредсказуемому пути. Не имеющий перед своими глазами иной модели поведения, кроме той, согласно которой всегда жила его мать, он решил отплатить Бан Чану тем же, чем всегда расплачивалась та, кто родила его на свет. Они слишком быстро стали близки — тяжёлые тайны имеют свойство скреплять пуще любви, и незаметно для самих себя начали встречаться, даже несмотря на то, что очевидно друг другу не подходили. Феликс никогда не был из робкого десятка и никогда не боялся собственных слов. Рождённый быть в центре внимания, с каждым человеком он отыгрывал свою роль и трудно было порой понять, с кем он был настоящим и был ли таковым вообще. Жизнь для него была сценой, и на сцене этой он не был актёром, он был игроком. Дикий, стихийный, ещё по средней школе было понятно, какая стерва из него вырастет в будущем. Скрипящий зубами в моменты периодически вспыхивающих ссор, Ли никогда не следил за своим языком; Бан Чан это в нём терпеть не мог, Чанбин — страстно обожал. И Ли Феликс прекрасно об этом знал. Он был смелым. По-своему. Огрызался на недоброжелателей, заранее зная, что может получить за это кулаком, и не прятался, когда о нём распускали бесконечно неприятные сплетни. Не боялся боли, никому не позволял сломить свой внутренний стержень, как бы сильно не старались люди вокруг, давал читать своё к ним отношение по глазам. В прямолинейности ему никогда не было равных. Бан Чан боялся этого в нём до дрожащей нижней челюсти. Ведь нет на свете человека более опасного, чем того, кто умеет орудовать своим искренним словом. Ему казалось, посади он Феликса на короткий поводок и передави ошейником глотку — тот перестанет говорить, прикусит наконец-то свой ядовитый язык и отраву эту всю сам сглотнёт. А вместо этого получилось, что, язык прикусив, Ли всю отраву стремился выплюнуть, а ошейник, давящий на шею, в клочья разорвать и высвободиться на волю. С ним было просто невозможно управиться. И чем больше времени шло, тем больше яда скапливалось на его языке: никогда не избегающий собственных слов в прошлом — сейчас он, повзрослевший и поумневший, бросать их стал пусть реже, но намного точнее, попадая прямо в цель. В нём не было страха. На него не действовали угрозы и предупреждения. Его дрянной характер ничего не могло подавить и не было средства, заставляющего его хоть ненадолго сомкнуть зубы. Единственное, что могло его остепенить — чёткий удар, приходящийся прямо по щеке или губам. Бан Чан не сразу к этому прибег. За три года отношений он ударил Феликса в первый раз лишь полгода назад во время разгоревшейся ссоры на фоне вернувшегося в их школу Чанбина. Ли умолял в тот день простить их бывшего друга — Бан стоял на своём, отказываясь не только слушать всю защитную речь в сторону Со, но и слышать его имя в принципе. Для него он был предателем. Ведь настоящий друг не стал бы пропадать из зоны видимости на год, блокируя при этом всех людей из прошлого в своих социальных сетях, а потом возвращаться, как ни в чём не бывало. Феликс тоже это прекрасно знал, однако его скандалу всё равно не было видно конца, и когда он в сердцах крикнул: «Ты не можешь запретить мне общаться с ним!» — рука Чана, как стрела с тетивы лука, вылетела вперёд сама, хлёстко ударяя парня в первый раз и задевая его только-только проколотое ухо, вокруг серёжек на котором выступила кровь. Упав на колени, Ли громко в тот день заплакал, прикасаясь пальцами к гудящему болью хрящику, и безвольно понурил голову впервые с момента начала их отношений. После этого случая Бан Чан не поднимал на Феликса руку несколько последующих месяцев. Чувствовал вину и ненавидел себя в глубине души за такую несдержанность рядом с ним. Перед его глазами гудело воспоминание всхлипывающего на полу Ли с окровавленным ухом, и он долгое время не знал, как за это попросить прощения. Он хотел дать себе и ему после этой ошибки шанс — начать всё по-нормальному сначала (с самого начала, от точки того проклятого договора), исправиться, стать терпимее, нежнее, добрее — таким, каким Ли всегда и хотел его видеть рядом с собой. Но не рассчитал лишь единственного — он не был ему больше с такой грубой ошибкой нужен. А нужным быть очень хотелось. Ошейник на шее Феликса затянулся плотнее, делая его намерение выбраться из него отчаяннее прежнего. И этому были другие объяснения, помимо его характера, конечно. Но главное — Со Чанбин, которого он так сильно все эти годы любил. Феликс и сам плохо помнил, с чего началась эта любовь, но когда она пришла к нему — менять в жизни что-либо было слишком поздно. Бан Чан на тот момент уже познакомил его со своими родителями и вскоре начал забирать к себе на выходные домой. И хотя те дни в кругу его семьи были лучшими, странная тоска всё равно скребла Ли сердце каждый раз, когда он думал о комнате, в которой Чанбин засыпал один. От этой тоски не было спасения. Прячься он в руках Чана, дели он с ним одну постель на двоих, забывайся он с ним во время поцелуев — сердце это не чинило ни на секунду. Наоборот, оно болело от этого лишь сильней и предательски переставало, когда Феликс возвращался в воскресенье обратно домой. Вот только быстро он понял, что домом его была не комната в общежитии, а Со Чанбин, его в ней ждущий. Всё вставало на свои места, когда они засыпали друг против друга на своих кроватях, и рушилось, когда Бан Чан в своей дурной привычке целовал Феликса прямо на глазах у Чанбина по утрам. Неправильно. Это было неправильно — каждая клеточка тела, охваченная огнём, говорила ему об этом. И когда в один из вечеров после наступления в общежитии темноты, Феликс перебрался со своей постели под одеяло к Чанбину и впервые упал в его объятия — это было тоже неправильно. Неправильно было утыкаться носом в ямку его ключиц, чувствовать у себя на спине его руки, предписанные будто самой судьбой, целовать в крепкую шею, быть прижатым ближе, растворяться в его запахе и тепле. Неправильно. Вот только клеточки в ту ночь совсем не были охвачены огнём, а если и были, то совсем не тем, что раньше. Другим. Совсем, совсем другим. Чанбин целовался правильно. Мягко, тягуче, неторопливо. Он наслаждался этим и напрочь лишал Феликса кислорода. Одних губ ему всегда хватало, чтобы наполнить поцелуй самыми разными чувствами — тоской, лаской, желанием и, главное — любовью. Никаких глубоких движений языком до самого нёба, никаких укусов зубами — он был нежен, и в нежности своей никогда не знал границ. Он сводил Феликса этим с ума, и быстро одних только поцелуев им обоим перестало хватать. Так они ночевали в объятиях друг друга все быстротечные будни и разъезжались друг от друга на бесконечные выходные. И эти две ночи на неделе, надо сказать, Чанбин ненавидел особенно сильно. Засыпать, не видя перед собой человека, привычно улыбающегося ему перед сном, не слышать его голоса, не чувствовать его объятий, не целовать его губы — вот верх одиночества. И не было ничего, что с этим чувством могло бы сравниться. Он не мог дышать, когда думал, что Феликс засыпал рядом с другим, и ему становилось плохо на физическом уровне, когда в голове возникали картинки, что Чан — Бан Чан — его лучший, чёрт возьми, друг — мог касаться Ли так, как не мог он сам. Это было безумием, и Со Чанбин совершенно не знал, как с этим жить. Ему хотелось больше, чаще, откровенней, но вместе с тем — он боялся, что желание это не было обоюдным. Он хотел быть первым, главным, основным, но вместе с тем — он боялся потерять своего друга. Он не понимал, как бороться с этими чувствами. День за днём он становился собственником, не желая в каждую новую приходящую пятницу отпускать Феликса из своих объятий всё сильней. Его рвало это на части и умей он плакать — плакал бы обязательно, однако получалось лишь всем телом дрожать в попытках уснуть одному. Больше всего на свете он мечтал отмотать время на полтора года назад и встать на место Бан Чана, чтобы оказаться с Феликсом в тот злополучный вечер рядом. Чтобы стать впоследствии тем, кто смог бы целовать его не только по ночам, но и по утрам. Чтобы не прятаться с ним по углам, а любить его открыто и быть любимым в ответ. Чтобы воскресенья, в которое Феликс вернулся домой и обнаружил на его месте лишь тёмную пустоту, никогда не настало. Чтобы отрывать его от себя на год так жестоко не пришлось. Чтобы не сбегать, не прятаться, не наворачивать в спортивной школе круги по футбольному полю с одними лишь только мыслями, что где-то там тосковал самый драгоценный на всём свете человек, которого он безмолвно бросил. Чтобы не быть тем слабым Со Чанбином, в котором Ли Феликс — маленький неугомонный парень с самым тёплым сердцем — так сильно всё это время нуждался.