Тот, кого любят

Ли Минхо стоял в полумраке кабинета, напоминающего просторную подсобку, смотрел на приклеенный к доске скотчем ватман, сплошь и рядом заполоненный картинками — воспоминаниями прошедшего триместра, коротко написанными статьями, и не мог оторвать взгляда лишь от одного места, куда оставалось вклеить последнюю фотографию. Ли специально приберёг его, точно рассчитав, где она будет наиболее заметной для других. Он набирает воздуха в лёгкие и опускает руку в карман своего пальто, нащупывая там потёртый конверт, и задерживает дыхание на долю минуты, чтобы вскоре, на выдохе, вынуть вещь, поднять её слабо держащими пальцами перед собой и подумать только об одном: как долго всё к этому моменту шло. В понедельник его наверняка за это накажут. Дадут дисциплинарное. Скорее всего, заставят драить актовый или спортивный зал — работать на улицу не выгонят, сжалятся из-за пришедших холодов. Объявление с его отстранением будет висеть на главном зелёном стенде в центральном холле — прямо напротив стенгазеты, цифровой вид которой разлетится по школе за считанные часы. Две параллели зайдутся в шуме обсуждения, и Минхо, до этого чудом выходящему сухим из воды, в этот раз не получится отделаться лёгким испугом; его кандидатуру больше не рассмотрят на выборах студенческого совета и до перевыборов не допустят тоже. Джисон будет в ярости. До этого всегда принимающий и поддерживающий, в этот раз он не станет безмолвно стоять на его стороне. Как и предупредил, о Феликсе снова начнёт шептаться вся школа, и если Чану не хватит выдержки — он сорвётся на нём. Если хватит — на Чанбине. Если всё пойдёт не по сценарию — достанется ему, Ли Минхо. Чанбин же… единственным его приоритетом в понедельник будет защита Ликси, и от этого будут зависеть все предпринимаемые им действия. Об остальных троих даже думать не хотелось — театральная тройка поддержки Феликса могла выкинуть буквально всё что угодно. На этой мысли из груди Минхо снова вырывается протяжный вздох, и он вытаскивает наконец на свет, долетающий в кабинет от уличных фонарей, старую фотографию двухлетней давности; впивается в неё по привычке ногтем большого пальца — в уже проложенную за столько месяцев прорезь — и раскачивает перед собой на указательном, будто под другим углом для него когда-нибудь сможет открыться новый смысл происходящего на фото, запечатлённом им же в тот вечер. Ему столько раз доводилось смотреть на неё за всё это время, что он смог бы воспроизвести по памяти количество зажжённых окон дома, попавшего в кадр. И по памяти же — смог бы с точностью передать выражения бессилия и отчаяния, с которым Чанбин слепо смотрел перед собой, со всей силы прижимая к себе на тот момент рыжеволосого Феликса Ли. И выражение лица Феликса, лежащего щекой на ближнем к смотрящему на них Минхо плече, — тоже смог бы. Эта сцена была настолько не для чужих глаз, что показать фото этого момента всей школе было сродни удару ниже пояса — не было ничего аморальнее этого поступка. Догадаться о приватности этой близости было нетрудно и в тот злополучный час, когда Ли Минхо после своих дополнительных занятий ненароком поймал их, тайком гуляющих вечером по набережной. В тот вечер Чанбин огляделся по сторонам и украдкой поцеловал Феликса в уголок его губ, думая, что будет не замечен. Ли Минхо чистосердечно подумал тогда, что их рыжая бестия разозлится и стукнет Со как следует, но вместо этого на его щеках заиграла настолько нежная улыбка, что Ли ахнул, прикрыв рот рукой, и в буквально смысле спрятался в кустах, чтобы не быть замеченным. Пылкий вывод всплыл перед глазами сам. Феликс Ли — этот иностранный студент, уже год открыто встречающийся с Бан Чаном, держащим в страхе всю школу, и Со Чанбин — лучший друг последнего, любили друг друга. Минхо не помнил, как пришёл к этому в тот миг, ровно как и камеру в своих руках, делающую этот снимок. Он не помнил, что сказал Феликс Чанбину после их поцелуя тогда, что тот прижал его к себе с таким отчаянием, но он отчётливо помнил, как в школе на следующий день эти двое отлично разыграли перед Бан Чаном друзей. Это было неправильно — обманывать близкого человека настолько жестоким образом, и Минхо не помнил, чтобы он злился на что-то, что не имеет к нему прямого отношения, так сильно, но стоило ему завидеть переплетённые пальцы Чанбина и Феликса у Бан Чана за спиной, злость накатывала на него неудержимой волной. Разуй Чан глаза — сразу заметил бы, что происходит, но он оставался в блаженном неведении месяцами, и когда Ли Минхо решил было подкинуть ему фотографию этих двоих — его застопорил прощальный взгляд, которым тот окидывал своего друга и парня всякий раз, когда они расходились после уроков. То был не взгляд человека, доверяющего своего любимого в руки своего близкого друга, то был взгляд, наполненный болью расставания, зависти, ревности, обиды и тихого, одинокого смирения. Если бы Минхо обладал искусством фотографии, он бы сделал коллекцию снимков, где Чан смотрит Чанбину и Феликсу вслед, однако на руках у него был лишь единственный снимок этих троих и тот нельзя было назвать преднамеренным. Он достаёт его из конверта следующим и не сразу раскрывает. Сложенный печатью наружу с протёртой полосой посередине, Минхо долго хранил его именно в таком виде и отгибал лишь тогда, когда хотел напомнить себе, в какой Феликс находился опасности всё это время. На фото были спортивные старты в последний год средней школы. Выигравший Чанбин бежал навстречу радующемуся за него Феликсу, подпрыгивающему на месте, а на отогнутой стороне — оставленный среди других соревнующихся Бан Чан, до этого принёсший преимущество команде. Брошенный, покинутый, измотанный — можно было лишь догадываться, с какой злостью он посмотрел тогда на них, наверняка обнявшихся в конце концов. Его вид был настолько невыносим, что Минхо прятал его, сгибая фотографию пополам. После обнаружения этого снимка ему не хотелось влезать в их отношения. И он ни за что себе не позволил бы этого. До последнего он собирался молчать и избегать этих троих, как вдруг в последний триместр средней школы… Со Чанбин просто исчез. Испарился, будто его никогда не было, будто это не он поцеловал самого несносного на всём свете человека украдкой на набережной в тот вечер. Будто на отогнутой стороне фото всегда был он, а не Бан Чан. Для Феликса и Чана это стало большим ударом. Они продолжали держаться вместе — быть может, усиленней прежнего, и Минхо не помнил, чтобы кто-нибудь вокруг них вообще шептался о том, что дружок Чана отвалился. Казалось, никто даже не обратил внимания на то, что их одноклассник исчез в самый последний момент перед выпуском, но конечно — все просто затаились в ужасе и не смели произнести этого вслух. Лишь однажды Ли Минхо услышал, как Хёнджин успокаивал Феликса, плачущего навзрыд за школой, и называл Чанбина — Чанбином, прежде чем это имя исчезло из их разговоров вовсе. Его стёрли всё равно что ластиком — этого имени больше не было, и Феликс постарался смириться с этой потерей, по крайней мере внешне. Внутри, надо полагать, у него полыхал пожар утраты, он был в агонии, и Хёнджин очень старался ему помочь это пережить, но откуда ему было знать, из-за чего конкретно Феликса накрыло такое горе? Минхо, не лукавя, признавался себе: ему тоже хотелось бы поддержать Ли, особенно при условии, что он знал их с Чанбином страшный секрет, но останавливал себя, понимая, что не имеет для этого должного влияния в его жизни. И он, честно, не планировал заниматься спасительством, однако, сам того не замечая, все предпринимаемые им действия привели его именно к этому моменту жизни. Став президентом студсовета на первом году старшей школы, Минхо внедрил эту чёртову стенгазету в надежде, что однажды у него получится пролить свет на скрытую от всех историю, чтобы хоть как-то помочь Феликсу; показать ему, что не он один помнит о том, кем был Со Чанбин ему. И всё шло хорошо, Ли всё обеспечил — даже завёл блог для подготовки почвы, как вдруг Чанбин снова сделал непредсказуемое — он вернулся. Можно было подумать, что теперь-то всё будет на своих местах: Феликс перестанет плакать, и они снова будут той самой дружной троицей, — однако Чан схватил своего парня за руку, как только тот попытался броситься к Чанбину, завидев его впервые спустя год, завёл за спину и сделал вид, будто они незнакомы. Жестоко ли это было? Не жёстче, пожалуй, безмолвного ухода Чанбина и не жёстче его тайного романа с Феликсом у Чана за спиной. Казалось, они равняли все друг с другом счёт, вели игру, где каждый пытался нанести урон другому, и этому не было видно конца. Минхо очень хотелось помочь, но Феликс, ставший после возвращения Чанбина диким, подпускал к себе только Хёнджина, так что говорить с заклятым врагом, с которым он цапался при каждом удобном случае, не имело для него никакого смысла. Ли были по разные стороны баррикад, и другого выбора, кроме как показать школе тайную связь, чтобы все секреты, наконец, всплыли на поверхность, не было. И наверное даже, Минхо признавался себе, что никогда бы не решился на это, если бы не страшное осознание, что Чан после возвращения Чанбина начал Феликса бить. Тоже обезумевший, он очевидно терял контроль над ситуацией, когда дело касалось его лучшего в прошлом друга, и не знал, как со злостью этой обращаться. Догадывался ли он о том, что было между ним и его парнем в прошлом? Наверняка. Нужно ли было спасать несносного Ликси от этого гнева? Ли Минхо не был уверен. Однако слышать, как этот несгибаемый, несломимый человек плачет в туалете и видеть, как он же — всегда открыто показывающий свою природную красоту, дожидается перед физкультурой, пока все парни переоденутся и уйдут, чтобы переодеться самому, по невыносимости было на том же уровне, что и вид Чана на отогнутой половинке фото. И видеть, как разделённые Бан Чаном Чанбин и Феликс продолжают цепляться друг за друга взглядом, невыносимо было тоже. Всё это зашло слишком далеко. Минхо прячет согнутую фотографию обратно в конверт и мажет клеем ту первую, что так долго хранил. Вклеивает и пририсовывает к ней две витиеватые чёрные стрелки. Смотрит долго, не сразу закрывает маркер колпачком, и думает, что быть может, он делает это не столько ради них, сколько ради себя — чтобы освободиться, наконец, от этого груза чужого секрета, который он нёс в себе все последние два года. Щёлкнув колпачком, он пишет Джисону сообщение: «Ты будешь злиться, я знаю. Но просто позволь этому случиться. Ты не представляешь, как я от этого устал, поэтому не смей отдирать это фото от стенда и отцифруй стенгазету целиком вместе с ней». На секунду взглянув в окно, он пишет ещё одно сообщение следом, пока Джисон не успел прочесть предыдущее: «К тому же, тебе ли не знать, каково это — бояться правды и продолжать избегать её всеми силами?..»

] [

Феликс находит в себе смелость на разговор с Чанбином в тот же вечер. После всех пряток и игнорирования, после всех секретов и обид, несостоявшихся скандалов, пролитых слёз и тишины — он решает, что потерять Чанбина вновь будет слишком больно, чтобы с этим можно было так просто смириться, и поэтому он приходит к нему. Конечно, вначале ему не хотелось вестись на поводу его молчания. Он собирался выждать. Посмотреть по ситуации, дотерпеть до следующего хода Минхо, который наверняка готовил ему какую-нибудь очередную гадость, ощутить на себе взгляд Чанбина в классе, когда они встретятся в нём перед первым уроком в понедельник, поглядеть на Бан Чана и подумать: верно ли он собирался с ним обойтись?.. Однако сейчас, стоя перед дверью капитана их школьной футбольной команды, он лишь думает о том, что всё это — отговорки, и они ничто, в сравнении с нетерпением взглянуть в глаза тому самому человеку и не боятся при этом быть непонятым. И где только был Хан Джисон раньше? Разговор с ним и впрямь очень выручил Феликса, а главное — помог взглянуть на правду: тихий, спокойный, смиренный, готовый принять Ликси в любых его состояниях Чанбин просто не мог его отвергнуть. Будь Феликс прямо сейчас хоть без капли сил — Со подхватил бы его, он бы протянул ему руку, в любом случае был бы рядом с ним. И это заставляет смутиться, потянуть за завязки серо-бежевой толстовки в каком-то дурацком волнительном жесте и занести, наконец, кулак над собой, чтобы постучаться в заветную дверь, как вдруг она отворяется сама собой и Чанбин, одетый в плотную хлопковую кофту с длинными рукавами и в такие же длинные штаны, встречает Феликса на пороге с мягкой улыбкой, окончательно лишающей всех сомнений.        На вид немного уставший, он проговаривает с прорвавшейся в голосе добротой так, как получалось только у него.        — Долго ещё топтаться у меня на пороге будешь?        Феликс ослабевает от этого в ногах лишь на миг и, быстро мотнув головой, заходит внутрь, когда Со его пропускает.        Его комната была очень чистой. На надкроватной полке стояли награды и несколько медалей свисало с одной из них. На письменном столе были разложены учебники с раскрытой тетрадью, пачка мятных конфет и ноутбук, ещё не успевший потухнуть — Феликс приглядывается, замечая на экране логотип футбольной команды, фанатом которой Чанбин всегда являлся, и едва заметная улыбка трогает его губы. Оказывается, кое-что и в нём осталось таким же неизменным, и приятно было узнать, что Со Чанбин даже не пытался этого скрыть.        Почти сразу Ли, однако, прячет это осознание и ведёт взглядом вдоль окна к другому концу комнаты.        Кровать там пустовала. Согласно правилам, она предполагалась для президента студсовета или старосты класса — то есть, для Бан Чана, но тот всегда жил в доме семьи и поэтому место оставалось свободным. Феликс прекрасно знал, что он не планировал переезжать, тем более в комнату к тому, кого на дух не переносил, но на секунду он ловит себя на мысли, как было бы здорово — вернись всё на круги своя и стань они с Чанбином теми же братьями, какими были всегда.        Пусть даже многие не воспринимали их дружбу всерьёз.        Ли подходит к металлическому каркасу и садится на не застеленный матрас, проводя по его шероховатой поверхности ладонью, представляя, как на нём вполне могли бы оказаться серые простони, те, которые Чан всегда стелил себе на постель, а в изголовье — обязательно лежала бы самая низкая подушка из всех возможных. Бану нравилось всё простое и понятное в материальном мире, и в этом они отлично сходились с Чанбином — приверженцем аскетичной жизни. И Феликс уверен: если бы не весь этот конфликт, если бы не ссора, не поступки на поводу у эмоций, эти двое наверняка смогли бы без проблем соседствовать друг с другом.        Длинный выдох срывается с его губ, и неуверенным взглядом он касается всё это время сидящего на кровати напротив Чанбина, наблюдающего за ним.        В его наблюдении не было тяжести, не было сосредоточенности — оно было статичным, спокойным, он всегда так смотрел на него. Его глаза моргали редко и незаметно, не призывали к словам, не призывали к действию — казалось, Со был просто рад тому, что Ли был напротив него. Как и тогда. Как и всегда.        Прошли месяцы с тех пор, как они вновь оказались вдвоём в одной комнате. Разговоры, веселье, мелкие перебранки — раньше их общежитие было наполнено звуками и никогда — молчанием, ощутимо висящем в материи пространства прямо сейчас. Это молчание их разделяло, оно было расстоянием, преодолеть которое можно было всего несколькими словами и столькими же шагами по полу, пролегающему между ними сейчас всё равно что невидимой стеной.        В этом не было ничего сложного. Это давно пора было сделать.        Это было просто расстояние, которое, как и всякое, нужно было просто преодолеть.        Феликс набирает воздуха в лёгкие и начинает говорить первым.        — Ждёшь от меня какой-нибудь фееричной истории? — В его голосе сквозит нескрываемая хохма, и Чанбин слегка приподнимает уголки своего рта.        — Нет, — честно отвечает он.        — Это хорошо. Потому что у меня её и нет.        Со кивает. Феликс продолжает. Фраза получается короткой и смелой.        — Мы расстались, — его губы немного дрожат, и он прячет эту дрожь за улыбкой. — Три года… позади. Не назову их худшими, конечно, но я рад выйти, наконец, из этих отношений. Теперь этот этап пройден. Даже верится с трудом.        Ненарочно краткий — слова к Ли просто не шли. Его немного вытянутое, худое лицо источало смиренную грусть, которая со стороны могла бы вполне показаться скукой, и Чанбин бегает по нему глазами в немом беспокойстве.        — Ты в порядке? — И следом. — Извини, я не совсем знаю, что спрашивают в таких ситуациях.        — Я в порядке, — спокойно отвечает ему Феликс. — Всё было не так плохо, как могло бы быть, — Со замирает на этих словах, и Ликси видит, как напрягаются его плечи, — хоть без скандала напоследок и не обошлось.        — Он тебя обидел? Потому что клянусь, если он хоть пальцем тебя тронул…        — Чанбин, не нужно. Всё уже позади.        Тот вздыхает и опирается на руки, ставя их за себя. Вспышка гнева, родившаяся в нём мгновенно, столь же быстро угасает, стоит Феликсу попросить его об этом, и на несколько секунд в воздухе повисает тишина.        — Чёрт, я всё никак к этому не привыкну, — вдруг признаётся Со, — что ты теперь вполне можешь постоять сам за себя. Три года назад ты был совсем другим: мы с Чаном только и успевали доставать тебя из всяких передряг. Часто именно таким я тебя и вспоминаю. Но думаю, пришла пора мне узнать и эту новую версию тебя, как думаешь?        — Да, наверное. Того меня всё равно уже давно нет.        Сожаление на лице Чанбина кажется настолько отчётливым, что Феликс уже жалеет, что разговор коснулся их прошлого настолько открыто. Эта тема — рана, и неважно, сколько слёз было выплакано на этот счёт — их никогда не хватит, чтобы она заросла.        Он опускает взгляд на свои руки и прокручивает кольцо на пальце в тревоге, что, если они станут сейчас говорить обо всём этом, он не сможет сдержать свой плач. Но Со молчал. Лишь когда под ним скрипят петли кровати, Ли поднимает голову и обращает внимание, что он пересаживается на самый её край, уперевшись локтями в колени.        — Ликси, — с лаской и виной обращается он, — мне жаль. Мне, правда, жаль.        Феликс сверкает на него глазами, будто в неверии, и быстро переводит их на окно, за которым постепенно наступал вечер. Комната темнела, и это значило только одно — нужно скорее переходить к следующей волнующей его части разговора, но горло сводит оскомина, и Ли хмурится, чуть прочищая его.        — Я тебя не виню. Никогда не винил. Давай не будем об этом, ладно? Когда-нибудь я обязательно расскажу тебе, как прошёл для меня этот год разлуки, и спрошу у тебя о том же, но не сейчас. Не здесь. Не так.        Нет, всё-таки он ошибся, когда сказал, что той его версии из прошлого больше нет. Рядом с Чанбином она появлялась вновь — едва-едва проступающая, будто просыпающаяся после длинного сна, но точно та самая, какой он её и запомнил. Мягкая, слабая и ранимая.        Он вдыхает побольше воздуха в грудь и проговаривает дальше.        — Есть кое-что другое, что я хотел бы обсудить с тобой сегодня.        — Конечно. Я слушаю.        Спокойно, собранно. Даже сейчас в Чанбине не было беспокойства.        — На самом деле, позавчера выяснилось кое-что шокирующее. Кое-что, из-за чего и завязался наш с Чаном скандал… — Ли вскидывает взгляд из-под ресниц, пытаясь прочесть на чужом лице реакцию, но то отражало лишь внимание и словно бы какую-то отрешённость. — Он признался мне, что ему было известно о нас с тобой всё это время. Ты знал об этом?        Получить ответ на этот вопрос — вот самое страшное. Феликс сглатывает, замечая бегающие по своему лицу зрачки Чанбина, будто бы пытающиеся понять, чего от него добиваются этим вопросом, и Ли сосредотачивает всё своё естество на его предстоящих словах, словно боится, что уши могут подвести.        Вслух, однако, Чанбин выдаёт лишь одно-единственное слово и надолго замолкает, повергая тем самым в недоумение.        — Догадывался, — вот, что он отвечает ему.        Его брови нахмуриваются, и голова неуверенно, чуть разочарованно покачивается несколько раз. Злился ли он? Был ли огорчён? Сказал, что догадывался, но каково это — получить догадке подтверждение, особенно теперь, когда Феликса и Чана больше не связывали отношения?..        Залезть бы к нему в эту минуту в мысли, понять их поток, но Чанбин, как и ожидалось, не собирался объяснять больше, чем у него спросишь. Его сведённые брови вдруг настораживают Ли, и он думает, что пусть бы лучше Со вместо этого — говорил.        Проходит время, прежде чем Со Чанбин спрашивает, заставая своим вопросом Феликса врасплох.        — И что ты планируешь делать с этим известием дальше?        Чутко и прямолинейно — он улавливает то, что изначально должно было быть скрытым, и Ли Феликсу ничего не остаётся, кроме как попытаться увильнуть от прямого ответа.        — А что я могу? — Вопросом на вопрос, сразу вызывая этим подозрение, отражает он.        — Зная тебя, Ликси, — с подтрунивающей улыбкой парирует Со, — ты можешь всё.        Феликс смотрит на него, раздумывая. Ему не хотелось рассказывать ему о том, что они обсудили с Джисоном накануне. Не хотелось посвящать и в то, что он попросил у него, делиться, какой договор они скрепили мизинцами. Об этом вообще никому не следовало знать. И о потаённом желании заставить Чана пожалеть — тоже.        Однако зоркие глаза Со Чанбина, как и всегда, считывают, он смотрит на Феликса прямо, лишая его возможности соврать.        — Неужели? Ты хочешь его за это наказать?        Чуть нервная улыбка слетает с губ Ли, и Чанбин щурит глаза в подозрении.        — А как же все твои слова про вину, которая у нас перед ним за все наши грехи? Или тебя больше не мучает совесть?        — Совесть? Серьёзно, Чанбин? Из всех возможных упрёков ты решил выбрать именно совесть?        Поражённая реакция застывает на его бровях, когда Со слышит это, и Феликсу даже становится на секунду стыдно, что его слова настолько сильно разнятся от ситуации к ситуации, но заставить себя остановиться не может. Эмоции берут над ним верх, и та размеренность, которая присутствовала в их диалоге до этого, рассеивается, словно морок. Как затормозить ему, когда они заходят на территорию тревожащей его темы, если остановка — это всё равно что проигрыш? — О какой совести может идти речь, когда этот демон знал абсолютно всё и всё равно делал вид, будто ничего не замечает? — Вспыхивает он, обиженный словами Чанбина. — Я-то думал, что мы обманывали его, а оказалось… — А оказалось, что в обмане изначально не было смысла, — с тусклой улыбкой проговаривает Со, — и что же теперь, мы не виноваты? Ли оскаливается, будто готовясь напасть, но выражение это быстро сменяется суровостью — он смотрит на парня перед собой исподлобья и голос его ломается.        — Виноваты, не виноваты — какая теперь разница?        Раздаётся тихий смешок. Немного грустный, на самом деле, и Феликсу удалось бы уловить это настроение верно, если бы Со Чанбин не вперился взглядом за его спину и не замер так с невыразительной улыбкой на несколько мгновений, вскоре пропадающей с его губ.        — Да, ты прав. Теперь уже разницы никакой нет.        Констатация. Мрачная и безапелляционная. Однако что-то невидимое в выражении лица Чанбина, в его мимике во время изречения этой фразы заставляет Феликса усомниться в правдоподобности его слов, и он морщит нос, будто по запаху разгадывает эту ложь.        Они смотрят друг на друга, всё ещё разделённые невидимой стеной, и Ли кажется, будто стена эта непреодолима. Возведённая из секретов, из недоговорённого — она стояла между ними крепко, и их разговор — хорошее тому подтверждение. С огромным трудом Ли пытается ухватиться за уходящую от него ниточку, которая привела бы их хоть к какому-то консенсусу, однако Чанбин, словно бы отстранённый, совершенно этому не способствует, чем вызывает разочарование и бессильную злость.        — И что? Это всё? Больше ничего не станешь мне говорить?        — А что нужно?        — Не знаю, отговори меня! Тебе же его наверняка жаль, — пренебрежительно кидается он.        — Как и нас с тобой, — не отнекиваясь, подтверждает Со. — Кажется, никто из нас не выбирал такого исхода событий и тем не менее, вот, где мы теперь, — разводит в стороны руками он. — Отговорить тебя? А есть ли в этом смысл?        На его лице расцветает знакомая ухмылка, выводящая вдруг Феликса окончательно из себя, и он подрывается на ноги, скалясь уже по-настоящему.        — И что ты пытаешься мне этими словами доказать? Дружба втроём изначально не привела бы нас к хорошему исходу, и всем нам это известно!        — Пусть так. Я же тебе уже говорил: каждый из нас стремится приблизиться к желаемому всеми возможными способами. И Чан ничем не отличается в этом от нас с тобой.        — О-о нет, — с мукой, с надменной усталостью реагирует на это Ли, — избавь меня от этого. Даже не думай попытаться оправдать его.        — А я всё-таки попробую, — по-прежнему сидя на кровати, произносит Чанбин. — Твоя обида на него не имеет никакого смысла, Ликси, ведь он, как и мы, пытался избавиться от одиночества. Всеми возможными способами.        — Замолчи! — Злится Феликс. — Прекрати немедленно! Он нам больше никто, даже не думай выгораживать его!        Наконец, Со встаёт. Но не двигается вперёд. Замирает на одном месте и долго смотрит на разъярённого Ли Феликса перед собой, прежде чем начинает говорить размеренным, уверенным тоном, чуть не доводя этим Ли до истерики.        — Не решай за нас обоих. Бан Чан — мой друг. Или ты не знал? — Лицо Феликса покрывается красными пятнами не то от стыда, не то от желания броситься в драку, но Чанбин стоически это переносит. — Ответь мне, Феликс Ли. Ты этого не знал?        Тот пыхтит, фыркает, дышит ртом, сводит руки в плотный замок на груди и отворачивает лицо к двери, всем видом показывая, что не собирается отвечать на этот дурацкий вопрос, а Со Чанбин — эта гора, этот столп спокойствия, сдвигается к нему на встречу в предупреждении на шаг. На его лице выражено желание — он хочет услышать ответ на свой поставленный вопрос, и он не собирается отступать так просто.        — Молчишь? Не станешь показывать мне свой характер?        С оскорблённым вздохом возвращает Ли свой взгляд к Чанбину назад и в ужасе осознаёт, как мало осталось между ними расстояния. Ему хочется крикнуть на него, приказать не шевелиться, не приближаться, и его зубы скрипят от той силы, с которой он сводит свою челюсть.        — Знаешь ли ты, как много раз я умер в той комнате, стоило Бан Чану забрать тебя к себе на выходные? Я так сильно ненавидел его, что не имел на это права. Ненавидел каждое его прикосновение к тебе, каждый ваш поцелуй, каждое ваше фото в его соцсетях. Я думал, я сойду с ума от этой ненависти. Ведь он мой друг. И теперь ты говоришь мне, что он знал обо всём, что было между нами с тобой, — с его губ срывается всё та же грустная усмешка, и Ли в удивлении поднимает брови, наконец распознавая не только эту эмоцию, но и её причину. — Он знал… он знал и всё равно оставался моим другом. Каждым своим действием, каждым поступком он не позволил усомниться в себе. Скажешь теперь, что он — демон?        — Да как ты смеешь…        — Нет, Феликс, — твёрдо и безоговорочно проговаривает он, — как смеешь ты? Умалять наши грехи, равнять их с его, пытаться уценить? Ты, верно, думаешь, что мы стали менее виноватыми из-за того, что он всё знал, но это не так.        — Тебя послушать — так всем на зависть, — щурит глаза Ликси, едва удерживая над собой контроль. — Всепрощающий, принимающий, понимающий — прямо пример таким, как я!        — Не ёрничай, — строго осекает его Чанбин. — Ты прекрасно ведь всё сам понимаешь, просто не хочешь этого признавать.        Феликс пинает его руками в грудь в попытке оттолкнуть.        — Не поучай меня! Я не отступлюсь. Единственное, что стоит мне признать, — так это то, что всё могло закончиться между нами с ним намного раньше, и если бы не эта его дурацкая манера… — он хмурится, делает головой пол оборота, будто теряет сознание, но на деле, просто сердится, и выдаёт совсем сбивающее с толку. — Знаешь, за что он ударил меня впервые?        Лицо Чанбина преображается мгновенно, словно бы даже бледнеет, и Ли договаривает, не давая ему возможности проявить к себе сострадание.        — Это произошло, когда ты вернулся. Я умолял тебя простить. Но он был непреклонен. И потому я сказал, что, раз он больше не хочет общаться с тобой, — это не даёт ему права запретить мне общаться с тобой. Тогда-то это и случилось, — он хмыкает со злостью и снова смотрит на дверь. — Я думал, виной запрету было его упрямство. Но нет, — его губы растягиваются в улыбке, — он зна-ал… Уже тогда он всё знал.        — Ликси…        — Замолчи. Сейчас я говорю. Совесть? Прости, Чанбин, но я не могу с тобой этого разделить. Я ненавижу его, ненавижу так сильно, что имею на это полное право. И что теперь? Мне отступиться, позволить ему просто жить? Ну уж нет. Ни за что.        Чанбин пытается протянуть к Ли руки, но тот отступает, очевидно отстраняясь, и обхватывает себя в защитном жесте. Обида. Она всплывает в нём на передний план, и спрятаться от неё мочи совершенно не было. Всё его нутро противилось ей, не хотело признавать, но как отвернуться от неё, когда столько времени с Феликсом обращались столь жестоким образом? Разве можно снести такое от самого близкого человека, от того, кому безоговорочно доверился когда-то?.. Разве простительно такое хоть кому-нибудь?        — Никому из вас этого не понять. Что это такое. Я терпел, лишь потому что думал, будто расплачиваюсь тем самым за нашу с тобой измену, о которой он не должен был знать. А теперь оказывается, что он всё знал, и терпение моё не имело никакого смысла.        На мгновение будто сам воздух замирает между ними. Феликс так долго молчал обо всём этом, что на секунду у него в голове проносится мысль, что пусть бы лучше он и дальше ничего не говорил, и взгляд Чанбина отражает это особенно ясно. Ужас и злость, застывающие в нём, в сочетании своём придают ему такую дикость, что у Ли слабеют ноги: он не сможет удержать себя, если этот человек сейчас выскажет ему хоть каплю своего сопереживания на этот счёт.        И да, он сиюминутно берёт свои мысли назад на счёт самого страшного, что можно было только услышать от Чанбина. Потому что вот оно: самое страшное было сейчас.        — Так вот, что это для тебя такое, — в его интонации слышится шок, с которым он пытается совладать, — вот, к чему был весь этот торг. Это известие лишило для тебя оправдание его насилия, — судорожный вздох повисает у него в горле. — Боже мой, Феликс…        Костяшками пальцев он накрывает, будто вдавливая, свои раскрасневшиеся веки, и вытягивает губы в тонкую бледную линию.        — Разговор будет действительно сложнее, чем я думал, — не убирая пальцев с глаз, дрожащим голосом произносит Чанбин, — но… это, наверное, и к лучшему. Некоторое время он остаётся в своей позе, не сразу решаясь отстранить от лица руку, но когда это происходит — Феликс видит его чуть заплаканные глаза, от чего сердце, словно в испуге, пропускает удар. Ему хочется спросить, о чём эти слёзы, но слова встают ему поперёк горла, и откровенность не удаётся. Но зато — удаётся Со Чанбину. — Никогда не смогу себе этого простить. Что я не заметил того, что происходит между тобой и Чаном. Каждый раз, когда ты говоришь об этом, меня охватывает ужас. Ты ведь всё время был у меня на виду, как так получилось, что я не смог разглядеть этого? Он виновато отводит взгляд в сторону и смотрит на свой погасший ноутбук, поджимая губы. Феликс не смеет его перебить. Лишь отчаяннее прежнего обхватывает себя за плечи, думая о тех днях, когда ему и впрямь приходилось прятать своё тело от других. — Но теперь я понимаю, как много оказалось за рамками моего внимания, — выдыхает Со с отчаянием. — Ни разу не видел, как ты переодеваешься на физкультуру, хотя всегда обращал внимание, какие длинные рукава на твоей футболке, будто ты специально надевал на пару размеров больше или… — он прикусывает губу, — или надевал футболку Чана. И мне даже в голову не могло прийти из-за этого, что ты так прятал… — Хватит, — прерывает его Ли глухим голосом. Чанбин вымученно смотрит на него, тут же замолкая, будто израсходовал свой сегодняшний запас слов. — Когда ты исчез, ты сделал мне намного больнее. Так что прятать что-либо для меня — это не больше, чем привычка с того самого момента. Не вини себя, Чанбин. Ты бы ничего и не заметил. Суть спрятанного ведь в том, чтобы никто об этом не узнал. Спокойствие Феликса во время этих слов обезоруживает Со даже больше, чем его изначальное признание: он теряется перед этим, не находясь, что сказать, и сколько-то они стоят так друг перед другом, ничего не говоря. Их ссора, затеявшаяся до этого из-за Чана, по ощущениям никуда не уходит — всё так же висит в воздухе, пусть даже перебитая новым откровением и отошедшая на второй план, — однако всё же перестаёт быть такой острой, какой была до этого. На самом деле, она даже могла бы стать по умолчанию проигнорированной, но Ли с недавних пор слишком хорошо известно, к чему такое приводит, поэтому он делает над собой усилие и возвращает их разговор к этому самостоятельно. — Что касается Чана: я его не прощу. Для меня его больше не существует. — Я тебя об этом и не прошу, — отзывается на его попытку Со, — я тебя прошу не решать за меня, как к нему относиться. — А разве к нему можно относиться как-то ещё, кроме как отрицательно, после всего этого? — С подчёркнутой хохмой интересуется Феликс. — Мне можно. И я смогу тебе объяснить свою позицию, если ты дашь мне высказаться. Тяжёлый вздох разрезает помещение, но всё-таки Ли Феликс кивает в разрешении, и Со Чанбин продолжает.        — Я против культуры отмены, — сухо и жёстко констатирует он, — но я также против насилия. Чан допустил огромную ошибку, что позволил себе такое — это непростительный факт. И быть может, кто-то другой на моём месте отвернулся бы от него навсегда. Но скажи мне, Ликси, только честно скажи, зачем тогда нужны друзья? — Глаза Ли бегают в непонимании, к чему ведётся этот разговор, и его руки, до этого крепко сжимающие тело, постепенно расслабляются, перемещаясь на локти. — Разве не для того, чтобы подхватывать в моменты падений? Я могу ошибаться и за ошибку эту дорого сейчас поплатиться, — он с грустью осматривает лицо Феликса, будто не решаясь проститься с ним в эту минуту, однако всё-таки договаривает, — но настоящий друг — это не тот, кто поддерживает тебя безукоризненно во всём, а тот, кто остаётся рядом, допуская твою суть такой, какая она есть. Ты понимаешь, о чём я?        Настоящий друг, допуск сути… Не сразу, но сердце Феликса начинает биться с такой скоростью от приходящего к нему осознания, что его шея краснеет, и если бы можно было задохнуться, он задохнулся бы. Перед его глазами всплывают Хёнджин, Сынмин и… Чонин — человек, которого он выставил вчера за дверь, хотя он сказал ему ровно то же самое, что пытался сейчас донести до него Со Чанбин.        Ян ведь и вправду так и сказал ему, что они с Сынмином остались с ним, даже несмотря на то, что подумали о нём ужасное. И Феликс признаёт: вопреки всему эти двое были рядом с ним и всем своим видом даже не позволили усомниться в себе. И Хван Хёнджин — этот сплетник, этот невыносимый болтун, сохранил его секрет, не рассказал им, оставил это право за Феликсом, даже в этом разделяя его сторону.        Его язык едва шевелится, когда он отвечает.        — Да, кажется, я немного понимаю, о чём ты.        — Хорошо, — облегчённо выдыхает Чанбин, будто миновал важный для себя рубеж. — Я ни в коем случае не умаляю его провинность перед тобой, ты это понимаешь? И не умаляю нашу перед ним. Мы все друг перед другом виноваты. Но наказывать его?.. Есть ли в этом смысл? Подумай сам, он ведь уже наказан.        — Да что ты? — С появившейся, наконец, потехой интересуется Феликс, приходящий в себя, и опускает руки по бокам.        Чанбин не реагирует на его тон и объясняет свою мысль очень спокойно. — Он рискует потерять всё, но главное — он уже остался один.        — А как же ты? — Насмешливо и в то же время с сомнением тянет Ли.        — А я — его друг — подхвачу, когда в том будет необходимость.        Феликс замирает. Эти слова прорастают в нём не сразу, но их оглушительная сила атакует его высокой волной и нечто неощутимое перещёлкивает внутри него, будто недостающий пазл встаёт на место.        Он смотрит на Со Чанбина и впервые за всё это время понимает: этот человек действительно был способен на то, в чём сам он — Феликс Ли — был бесконечно слаб. Терпение, выдержка, верность — как много качеств в Чанбине, даже касаться которых страшно, не то чтобы учиться им или пытаться их перенять.        Сила, — бесконечная, живая, — бьющаяся у него под кожей, — это не вымысел, не выдумка, а то, перед чем сдаёшься без боя, складывая своё оружие, снимая броню, и восхищение, замаскированное за недоумением, вырывается из Феликса с терзающей в голосе ломкостью.        — Да как, как ты можешь оставаться таким после всего, что было?! — Раскатисто восклицает он, вскидывая руки на уровне лица. — После того, как он обошёлся с тобой? Как можешь ты считать его своим другом?        Чанбин перехватывает его кисти мягко, опуская, и немного дёргает Ли на себя, от чего тот приближается к нему, становясь совсем близко. Расстояния мало настолько, что они вполне могли бы поцеловать друг друга, и Чанбин больше не подбирает выражения — он прямолинейно называет вещи своими именами, чем выбивает дух. — Наша с ним дружба не виновата в том, что мы полюбили одного человека. — Да как тебе только силы хватает говорить об этом? С губ Со на это срывается почти заискивающий шёпот.        — Ах, теперь во мне появилась сила? — Его глаза, довольные и немного насмешливые, переполняют искры. — А как же моя слабохарактерность, безответственность и никчёмность, о которой ты говорил в прошлый раз?        Густая краснота покрывает Феликсу лицо. Как это низко — припомнить ему вспышку гнева с таким счастливым видом, находясь при этом так близко! Вызвать своей находчивостью стыд, смешанный с такой же задиристой злобой — что единственное, чего хочется — это ответить на такой выпад выпадом, сказать, что он и не брал тех слов назад, и когда Ликси уже подаётся было головой вперёд в импульсе, словно перед нападением — Чанбин перехватывает его губы своими и целует с наглой уверенностью, от которой стопы перестают чувствовать пол. Он тянет его руки немного вверх и на себя, заставляя встать на носки, соединяет кисти, берёт их одной своей рукой, намеренно освобождая вторую, и зарывается пальцами в белые волосы на затылке, прижимая к себе Феликса в поцелуе крепче, лишая возможности к отступлению.        Его губы тёплые, в меру настойчивые, он целует знакомо — так, что хочется больше, что хочется запомнить навсегда, каково это, и кажется вдруг, что нет ничего важнее, чем его губы на его губах.        Всё меркнет перед этим поступком. В самом деле, из-за чего они вообще начали ругаться?        Чанбин всё ещё держит руки Ли, прижимая их к своей груди, когда отстраняется и оглаживает его щёку ласковой ладонью.        — Ладно, — соглашается он, — пусть я буду сильным. Тогда какой ты?        — Я тебе уже говорил, — бурчит Феликс, пойманный врасплох, в напоминании, — я вредный и невыносимый, — как вдруг замолкает из-за чужих губ, оказавшихся на его на короткий пылкий миг.        — Нет. Любимый. Вот, кто ты такой. Я ещё тогда подумал об этом, но теперь убеждён: ты — любимый.        Лицо Ли вспыхивает вновь. Никогда прежде он не слышал о себе такого. И как только Чанбину это в голову пришло?        — Перестань, — задыхаясь, отступает он, но Со притягивает его к себе за руки вновь.        — Перестать? Ни за что. Я планирую зацеловать тебя до смерти за все твои сегодняшние едкости, — Чанбин тянется к нему, но Ли вжимает голову и смеётся, пытаясь выбраться из западни.        — Прекрати! — Пробует он выбраться со смехом снова.        — На тебя нет управы, Ликси, ты не оставляешь мне выбора.        Они валятся на пол, и заблокированный под телом Чанбина Феликс вынужден принять все поцелуи, которыми осыпают его веснушчатые щёки. По правде, это слишком приятно, чтобы противостоять такому долго, но он всё равно немного брыкается для виду. Когда Со успокаивается и ложится с ним рядом, они переводят дух и несколько долгих минут просто смотрят в тёмный потолок, играя пальцами рук.        За окном к этому моменту уже совсем наступает вечер, однако зажжённая лампа на письменном столе давала им достаточно света, чтобы видеть друг друга. Казалось, ничто больше не могло нарушить их покой; тишина между ними была до того умиротворяющей, что Феликс не сразу решается её нарушить.        А когда решается — в груди будто бы развязывается давний узел.        — Чанбин, — обращается он к нему своим глубоким, мягким голосом, вытягивая того из задумчивости.        — М? — Он поворачивает к нему голову, почти соприкоснувшись носом с носом, и чуть отодвигается назад, чтобы лучше видеть лицо Феликса целиком.        Они смотрят друг на друга пару секунд.        — Я рад, что ты вернулся.        Чанбин роняет вдох на секунду, но тут же выдыхает и улыбается; в его глазах читается преданность, и Феликс скользит к нему в объятия, утыкаясь носом в шею и вдыхая знакомый запах, о котором он вспоминал все последние полтора года.        Объятия Со мягкие. Он разглаживает Ликси спину точно так же, как и тогда — два года назад лёжа в его постели. Только в те моменты это казалось чем-то запретным, недосягаемым, а сейчас — самым что ни на есть настоящим, и становится страшно, что это может когда-нибудь не повториться, поэтому Ли отстраняется ненамного, всё ещё оставаясь в руках Чанбина, и чуть задирает голову.        — Ты ведь меня не оставишь больше? Будешь рядом со мной?        — А ты мне позволишь?        Феликс замирает. Ничего не происходит — мир не рушится, и ещё несколько долгих мгновений он лежит в его объятиях. Чувствует тепло, слышит дыхание и лишь после — медленно крадётся взглядом и видит, как Чанбин на него смотрит.        Он не торопит его. Как и всегда — не подталкивает, не нажимает. Просто смотрит и… ждёт. Его лицо — такое открытое и мягкое — самое знакомое, что только есть на свете, и губы, подрагивающие от невыраженной улыбки, кажутся Ликси вдруг немного смешными. И он смеётся. Смущение раскатывается румянцем по коже напротив, и Феликс спешит обхватить её ладонями. В его действии — порывистость и страх от мысли, что Чанбин может вновь исчезнуть, и с волнением приходится признаться самому себе, как непривычно дрожат собственные руки от предстоящего признания.        Они так близко!.. Больше ничто не послужит им преградой. И Феликс даже обещает про себя, что обязательно попробует побороться со своим неуклончивым нравом ради этих отношений, а потому — признаётся со всей имеющейся искренностью.        — Я очень этого хочу. Чтобы ты был рядом со мной.        — Тогда я буду с тобой, — отвечает ему Со Чанбин взаимностью. — Ведь и я этого очень хочу.        Ещё секунду Феликс колеблется. Медлит, будто примеряет возможность быть счастливым, но сдаётся и тянется для поцелуя в этот раз первым. И в этом, пожалуй, нет ничего, помимо любви. Нет больше границ, расстояния, страхов, измены. Нет больше предательства и лжи. Есть только они. Живые и жаждущие друг друга, тоскующие по каждому волнительному прикосновению, ловящие этот момент истины, когда каждый из них хочет быть друг с другом из одного-единственного побуждения и вопреки всему. И поэтому впервые за долгие месяцы их общежитие вновь наполняется звуком — смехом, тычками, перешёптываниями и шуршанием одеяла, под которым они проводят все оставшиеся выходные.       

] [

Они идут за руку на занятия впервые. Влюблённые и открытые. И только-только начинающийся день со спешащими вокруг людьми не были им в этом помехой.        Кажется, на самом деле, больше вообще ничто не могло стать им помехой: ярко улыбающийся Феликс чувствовал себя всё равно что ребёнком, но даже так — стереть улыбку с лица никак не мог. Чанбин был рядом. Тот самый, которого он всегда желал. Не его замена, не двойник, не брат-близнец — настоящий, прячущий в смущении их переплетённые пальцы в карман своей дутой куртки и прячущийся сам за плотным шерстяным шарфом.        Это было безумие. Ли никогда и предположить себе не мог, что такое простое, обыденное, можно сказать, действие способно вызвать в нём столько восторга. Он искренне веселился, и даже наступивший холодный декабрь, который он обычно на дух не переносил, не привлекал к себе столько его внимания, сколько мысль о чужой тёплой ладони, сжимающей его.        Трепет от этого, берущий за душу, был практически ощутим: он был всё равно что тёплый плед, укрывающий голые стопы перед сном. Чувство настолько чистое, что напоминало край мечты, и как было бы здорово — отдать всего себя ей на попечение. Он даже раз подпрыгивает от рвущихся наружу эмоций, однако быстро преображается, стоит увидеть ему вдалеке школьные ворота, неумолимо приближающиеся к ним по ходу их шагов, и учеников, стоящих кучей около парадной лестницы.        Вся весёлость пропадает от этого с его лица сама собой, и на её место приходит лишь настороженность, обычно не сулящая ничего хорошего.        Что-то было не так.        Сначала Феликс пытается присмотреться, но быстро понимает, что суть происходящего была в каком-то другом месте, и взгляды — липкие, опоясывающие охватывают их с Чанбином с головой.        Они заходят на территорию, по-прежнему не размыкая рук, и атмосфера словно бы даже сгущается, повисая тяжёлым грузом на их затылках. Даже привыкший к вниманию к своей персоне Феликс не сразу распознаёт, в чём дело. Старшие и младшие классы, их одноклассники, параллель — все отводят от них глаза, когда замечают их пару, и стоит Феликсу с Чанбином пройти мимо, как тут же все устремляют их обратно, и шёпот — то неуверенный, то пренебрежительный — разлетается от уха к уху.        — Что происходит? — Спрашивает у Чанбина Ли немного тихим тоном на ходу. — Мы как-то странно выглядим?        — Я иду за руку с главной звездой школы, забыл? — С ободряющей улыбкой успокаивает его тот. — Кажется, примерно такая реакция у них и должна быть.        — Нет, дело не в этом, — отрезает уверенно Ликси и вытаскивает из тёплого кармана их руки, делая шаг шире. — Посмотри, они все толпятся у входа. Что-то случилось.        Они подбираются к фасаду здания ближе, и по мере подхода к нему становится ясным — шёпот вокруг их пары был связан с чем-то, происходившим внутри. Феликс непроизвольно ускоряется и тащит Чанбина за собой верх по лестнице, когда школьники вокруг них расступаются, и они постепенно оказываются в самом эпицентре событий.        Центральный холл. Стенд. Стенгазета. Итоги прошедшего триместра.        И…        Феликс присматривается, не веря своим глазам.        Их фото с Чанбином двухлетней давности на самом видном месте с датой.        Он идёт прямо к нему, и люди уступают ему дорогу. Осознание било обухом по голове: это не подделка, не фальшивка, не карикатура. Фотография. Настоящая.        У него дрожат плечи, когда он подходит к ней достаточно близко, и рука Со, выскользнувшая из его где-то на полпути, вдруг отзывается в ладони током. Мир, до этого так бережно собранный, трещит.        И тут до Феликса долетает, наконец, основная часть перешёптываний, вызывающая глумливый стыд.        «Разве он не встречался с Чаном тогда?»        «Я помню их, мы были в одном классе, но я и подумать не могла…», «Тише, ты не помнишь, чьим Чанбин был в то время другом?»        «А Чан это уже видел?»        «Кто-нибудь это сфотографировал?»        «Это их фото Минхо выкладывал недавно?..»        «Погодите, Со Чанбин разве не капитан нашей футбольной команды? Кто-нибудь видит нашивку на его пиджаке?»        Эта нескончаемая лавина наваливается набатом, гудит у Ли в висках, и он даже не сразу понимает суть происходящего вокруг. Кто, зачем, откуда — людей так много, что они создают вокруг него толпу, и их перешёптывания превращаются в какой-то момент в какофонию, в которой становится трудно что-либо разобрать в принципе.        Их эхо летит вглубь по коридору, и Ли вертит головой в поисках затерявшегося где-то позади Чанбина, чувствуя вдруг знакомое прикосновение к своей левой ладони, которую он тут же с ужасом одёргивает в сторону.        Бан Чан.        Он вырастает рядом с ним, как всегда одетый идеально по форме, и даёт очень чётко понять: он всё увидел. Его глаза — впалые, тёмные — бесстрастно очерчивают фото, будто бы насмешливо прикреплённое к общему стенду, и переходят на Со Чанбина — неподвижно стоящего у противоположного края доски. Воздух замирает между ними на мгновение, второе, третье, и на секунду Феликсу кажется, что Чан вот-вот сорвётся с места, схватит своего бывшего друга за ворот и между ними завяжется драка, в которой сложно будет победить, но вскоре он отступает спиной назад, ничего не говоря, никак не реагируя, и исчезает за спинами людей.        Новая волна обсуждения накатывает сильнее прошлой, и обеспокоенный Чанбин пробивается, наконец, к Ликси, обхватывая его плечи, и загораживает их фото собой. Никак не комментируя произошедшее, он пытается утянуть их обоих прочь, пока кто-то отчаянный не бросает среди толпы слово, грохотом разлетающееся среди остальных.        «Шлюха».        Ли сразу вычленяет запустившего это оскорбление, как и Чанбин, молниеносно отменяющий план их отступления и вспыхивающий в мгновение ока, но сделать они оба ничего не успевают — ученики со вскриком расступаются, когда того парня валят на пол, и поражённый Феликс не дышит, когда видит перед собой, как, удерживая обидчика за галстук, над ним нависает Ян Чонин, занося кулак.        — А ну-ка повтори, что сказал, — злится он и дёргает парня из класса младше на себя.        Тот порывается что-то произнести, но в ту же секунду на его рот хлопком ложится ладонь Хёнджина, выставляющего другую перед собой.        — Побойся бога, Чонин, только не твоими руками!        — Отойди, — рычит он, — я никому не позволю говорить так о моём друге!        Всё нутро Ликси холодеет от этой фразы, и он не сразу соображает, как оскорбивший его парень сбрасывает руку Хвана с себя и озлобленно выпутывается из-под них обоих, оголяет ряд своих зубов и перехватывает кисть Чонина, которой тот по-прежнему удерживал его галстук.        Ли клянётся: никогда раньше он не видел Яна настолько обезумевшим. Если бы не удерживающий его кулак Хёнджин, он бы уже давно обрушил его на младшего со всей имеющейся в нём силой.        Все замирают вокруг них, даже забывая о своих телефонах, и где-то сзади слышатся шаги — слишком уверенные для того, кто просто хочет посмотреть на то, что здесь происходит.        — Остановитесь, оба, — узнаёт Феликс внезапно твёрдый голос Джисона, а потом и вовсе его видит, — только драки нам для полной картины не хватало. Не стойте столбом, вы все, разнимите их кто-нибудь уже наконец!        Будто отдирает стопы ото льда, Ли делает шаг вперёд, но Чанбин выставляет перед ним руку, останавливая, и сам оттягивает обидчика от Чонина назад, с пренебрежением отталкивая от себя после, как если бы хищник отбрасывал в сторону неугодную ему добычу, и гул разносится по толпе. Некоторые девчонки прикрывают в удивлении рты, но никто — ни один человек — не смеет влезть в происходящее.        Младшеклассник одёргивает свой помятый пиджак с рубашкой, злобно стреляет глазами на каждого занёсшего над ним руку и вскоре ретируется, подгоняемый своими одноклассниками.        Оставшиеся стоят, не зная, что делать дальше.        — Ну и чего вы все ждёте? Директора давно не видели? — Рявкает Хан тут же на них. — Пошли вон отсюда! Живо!        Все разбредаются в испуге, кругом обходя Джисона — племянника упомянутого, и наконец наступает тишина.        Чанбин подаёт Чонину руку, помогая подняться, и Хёнджин недовольно фыркает в сторону стоящего рядом с ними Джисона, а Феликс… Феликс всё ещё стоит на своём месте, спиной к огромному плакату, дышит грудью и пытается понять: что это такое только что было?..        Эти люди — чем, как он заслужил их в своей жизни? Они становятся вокруг него полукругом, смотрят с выраженным беспокойством, и только сейчас, спустя столько времени, Ли осознаёт, в какой глупой, дурацкой ситуации оказался десятком минут ранее, а друзья — его друзья — успели на подмогу как нельзя вовремя.        Взглядом он ухватывается за Чанбина, будто бы пытаясь понять, ощутил ли он то же, как в холле появляется Сынмин с задранным назад себя пальцем, не успевающий даже толком подойти и произносящий, по всей видимости, только что услышанное.        — Эй, ребят, там все шепчутся о какой-то драке, Феликсе и о… — он окидывает их взглядом, а потом — стенгазету, на которой сразу же выцепляет фотографию и замирает, разинув рот. — Охренеть.        Джисон прыскает со смеху, пытаясь его сначала подавить кулаком, и его реакция оказывается заразительной — улыбки касаются всех, кроме, однако же, Кима, и даже неловко стоящий Феликс изгибает губы в подобии ухмылки.        — Меня не было с вами три дня, — с досадой тянет Сынмин, — когда вы только успеваете это делать? И что это вообще такое? — Указывает он пальцем на фото. — Это сфабриковано, что ли? — Уже, видимо, в профессиональной привычке выдаёт предположение он.        — Нет, к сожалению, — язвительно давит из себя Чонин, отряхивая брюки в коленях, — просто наш всеобщий любимчик счёл необязательным рассказать своим друзьям одну очень важную деталь о своей биографии… — и бросает обиженный взгляд стремглав на Ли. — Да, Феликс?        Тишина наступает вновь. Никто не пытается выспросить больше озвученного Яном. Ли молчит. Всё произошедшее обрушивается на него, и он снова чувствует себя уязвлённым, как тогда, в комнате.        Наконец, голос подаёт Чанбин.        — Фотография — правда. Я не знаю, что между вами происходит, парни, но уверен, мы с Ликси сможем всё объяснить.        — Но это позже, — встревает между ними Джисон и подходит к Феликсу вплотную, будто бы убеждаясь, что он в норме, а после — срывает фото со стенда, — сейчас нам нужно идти в класс.        — Эй, эй, — тянет его за плечо Хёнджин назад, — вот ведь раскомандовался. Проваливай к своему дружку давай, учинившему весь этот бардак, не надо тут с нами заигрывать, — и скалит зубы, будто готовясь к словесной перепалке.        Феликс не узнаёт своего голоса, когда проговаривает вслух то, что ещё неделю назад себе и предположить не смог бы.        — Хёнджин, не надо. Джисон — свой.        Эти слова повисают в воздухе, как раскат грома, и заставляют всех немо удивиться.        Первым возразившим, однако, ожидаемо становится взбудораженный Хван.        — Шутка? Сегодня какой-то день безумных новостей? Давно ли этот… — окидывает он Хана руками, — даже не знаю, как его обозвать, стал «своим»?        — Ну спасибо, — сквозь зубы цедит тот.        Они щерятся друг на друга, но Ли кладёт Хёнджину и Джисону руки на предплечья, разводя их в стороны, и мотает головой, останавливая от попытки ввязаться в конфликт. Помогает мало, пока между ними не вклинивается Сынмин, завидевший в другом конце коридора учителя, направляющегося прямо к ним.        — Так, ладно, хватит вам. Это до вечера. Давайте разберёмся кто есть кто по дороге до класса, — он собирает их в круг и толкает в спину, — уходим. Быстрее. А ты, Феликс, иди-ка сюда, — он цепляет его под локоть, и прижимает к себе, когда они спешат по коридору к лестнице, и шепчет. — Ты не подумай, я абсолютно толерантный человек и всё такое, но из всех возможных парней — Со Чанбин? Серьёзно?        Ликси отталкивает его от себя с улыбкой, даже не успев оскорбиться, как вновь оказывается заключённым под локоть, правда, теперь уже с другой стороны — Хёнджином. Сынмин обхватывает другую его руку вновь и носом тычет на впереди идущего Хана.        — И Джисон… ты его прикормил, что ли? С чего вдруг главная ищейка Минхо теперь с нами?        Усмешка срывается с губ Ли. Про прикорм Сынмин верно подметил — можно сказать, непреднамеренно попал в десятку, рассказывать, однако, об этом было очень долго, поэтому Феликс ограничивается коротким ответом.        — Так получилось.        — Не хочешь объяснять, значит? Ладно, фиг с тобой, — задумчиво дует губы Хван и переводит взгляд в сторону Чонина, волком идущего с краю от всех них. — Что насчёт него? И дальше не будешь с ним разговаривать? Он ведь чуть в драку не ввязался ради тебя сегодня.        Сынмин таращит глаза, когда слышит, кто был участником драки, и смотрит удивлённо на Хёнджина, ожидая подтверждения, на что тот медленно утвердительно жмурится — мол, да, так и было.        Феликс вздыхает и смотрит на Яна искоса.        На самом деле, он не знал, о чём им говорить. Их пятничная ссора была пылкой, глупой, они наговорили друг другу гадостей, и сложно было после такого сделать вид, будто ничего не было. Чонин очень чётко обозначил свою позицию: он хотел правды, потому что считал себя её достойной, — и Ликси, по-честному, не то чтобы не хотел его в неё посвящать, просто…        Просто Ян Чонин — это действительно хороший друг. Настоящий друг, как выяснилось сегодня. Такого было страшно потерять: вдруг на жизненном пути больше не встретится подобного ему, если правда отпугнёт его? Эта мысль терзает Феликса, и он выпутывается из-под рук своих друзей, отставая от них, и наблюдает за спокойно движущимся Яном.        Кажется, он действительно не претендовал на благодарность за свои сегодняшние действия. Лёгкая уверенность, исходившая от него, была чем-то сигнализирующим, что он в принципе сделал это, потому что порыв в нём оказался сильнее страха и здравого смысла, потому что дружба для него стояла на первом месте, и она была выше всех недоговорённостей и обид. Выше и значимей всего, что могло бы повлиять на сам её факт существования, и Феликсу становится ясно вдруг, что имел Чанбин в виду.        Он окидывает всех четверых своим открытым, поражённым взглядом. Все они — Ян Чонин, Хван Хёнджин, Ким Сынмин, Хан Джисон — оказались сегодня рядом в такую сложную для него минуту и встали на его сторону, даже если очевидно было по фото, что он недоговорил им всем больше, чем просто важную деталь о своём прошлом. Однако они всё равно допустили суть Феликса, приняли его таким, какой он есть и всё равно остались с ним.        И излечивающее чувство от этого, которому Ликси не знает пока ни применения, ни названия, заполняет собой все его лёгкие и выходит наружу тёплым воздухом. Всеобъемлющее, заполняющее собой все пустоты, оно будто бы даже разжижает кровь и греет одним своим существованием.        Благодарность. Такое название ему поможет найти Со Чанбин в будущем.        А пока Феликс считает это чем-то, похожим на необременительную надежду и признательность за неоставленность в столь сложный миг. Он улыбается своим мыслям и подходит к Чонину, немного робко накидывая на его плечо руку, и вскидывает подбородок, будто поддразнивая, убеждаясь, что тот не злился на него по-настоящему, и чувствует в конце концов на своём плече его руку в ответ.        Они поднимаются так по лестнице до третьего этажа, чуть отставая от остальных, и Ликси не верит, когда слышит, как Ян хохмит.        — Кажется, ты хотел извиниться?        — Кажется? — Поражается Ли и убирает свою руку с чужого плеча.        Однако Чонин обхватывает его от этого лишь крепче и продолжает всё в том же духе.        — Я тебя прощаю, — и вскидывает палец, — но больше так не делай, понял? Не утаивай. Мы твои друзья, а не враги, не станем оборачивать твои тайны тебе во вред.        — Я знаю. Теперь знаю, — он смотрит на Чонина с виноватой улыбкой и переводит взгляд на идущего рядом с Чанбином Джисона, вспоминая его слова про друзей. — Кое-кто меня уже тыкнул в это.        Ян ничего не отвечает. Он проводит глазами линию в ту сторону, куда было устремлено внимание Феликса, и слегка подталкивает его, кивая головой.        Ребята пропускают его, и Джисон с лёгкостью уступает место рядом с Со, чуть отходя в сторону. Тот берёт Феликса за руку мягким жестом. Ненадолго, лишь чтобы обозначить своё присутствие, но даже этого хватает, чтобы снова почувствовать силу.        Они заходят в класс все вместе, привлекая этим внимание находившихся там одноклассников, и напряжение проскальзывает в воздухе, когда люди интуитивно переводят с Феликса и Джисона взгляд на последнюю парту первого ряда.        Ничего другого там и не стоило ожидать увидеть, однако всё-таки вид лежащего на своём предплечье Ли Минхо страшно взводит, и на лицах всех отпечатывается нездоровое предвкушение предстоящим действиям главного героя сегодняшнего скандала. Однако Ликси стоит неподвижно — лишь только подбородок его немного дрожит. Он ждал, что Минхо сразу поднимет на него свою голову, но тот продолжал находиться в своей позе, полностью игнорируя его и их присутствие.        Он смотрел в окно, и весь его вид источал скуку. Незаинтересованность, отстранённость — всё это выглядело настолько напускным, ненастоящим и лживым на фоне их стоящей шестёрки, что Хёнджин фыркает, сразу верно считывая этот фарс. И на этом все движения в классе прекращаются вовсе. Казалось, люди даже боялись дышать.        В этой замершей атмосфере Чанбин тянется незаметно пальцами к Феликсу, хватаясь за подол его пиджака, будто бы удерживая его, как пятилетку, очевидно опасаясь непредсказуемой, импульсивной реакции, и никому даже в голову не приходит, что удерживать нужно было совершенно другого человека.        Как вихрь, нет, хуже — как ураган или торнадо, со своего места вдруг срывается Хан Джисон, отталкивающий стоящую на своём пути одноклассницу в сторону, и приближается к Минхо вплотную, шпалой вырастая над ним. Запоздало до Ликси доходит идея, что всех нужно было выгнать из класса, чтобы не было свидетелей этой сцене, однако события разворачиваются молниеносно — быстрее, чем там, внизу, у стенгазеты, — и не остаётся ничего другого, кроме как продолжить наблюдать со своего места, ведь Чанбин держит его за пиджак слишком крепко. Но кто удержит этих двоих?        Ответ на вопрос находится, когда тень облаков ложится на Джисона, и он не спрашивает, он — скрежещет. Никто не сможет удержать их. — Доволен?        Реакции Минхо не следует. Он лишь плотнее поджимает под себя предплечье, устраиваясь на нём будто бы удобнее.        — Вставай, — голос Хана становится плотнее, глубже — не кричащим, а каким-то, скорее, предыстеричным, в нём чувствуются обиженные, яростные ноты, которые ему не удаётся скрыть, — вставай, говорю! Никто тебе права не давал вести себя подобным образом, слышишь?        — Не думал, что мне нужно твоё дозволение, — куда-то в окно отвечает ему Ли.        — Вставай. Чёрт бы тебя побрал, Ли Минхо! Вставай, говорю!        Он пинает его стул ногой, от чего Ли едва на нём удерживается, хватаясь за парту, и усталая уничижительная интонация слетает с его губ, преднамеренно выводя Джисона из себя.        — Вот же надоеда…        Чанбин, будто опомнившись, успевает преодолеть расстояние до Хан Джисона и схватить его за плечи сзади до того, как Минхо поднимается и демонстративно разминает свою шею, как после долгого сна, и ни один его жест, ни одно движение не предсказывает его дальнейших слов. Определить мысли этого человека было в принципе невозможно, однако Ли всё равно выдаёт безысходность своей ситуации немного напускным вздохом.        Устремляя свой прямой хитрый прищур прямо на Со, он смотрит на него несколько мгновений, извлекая вслух, наконец, так долго утаиваемое.        — Ну как, тебе понравился мой подарок, капитан? Я так долго и бережно его хранил…        Хан вырывается из чужого хвата и вцепляется пальцами в рубашку Минхо, подтягивая его к себе что есть силы, не давая такой возможности Чанбину.        — Замолчи, — не шипит, не дерзит — едва проговаривает он, — замолчи, придурок, замолчи. Не позорься.        А потом происходит жуткое — Минхо повторяет движение Джисона, натягивая на кулак его водолазку, которую тот обычно носил под формой, и отталкивает его от себя назад к шкафчикам, стоящим линией вдоль задней стены кабинета, прикладывая того к ним спиной. Глаза Хана округляются, и испуг очень чётко проходит по его лицу. Но Ли не собирался его бить — ни за что, ни в коем случае, хоть со стороны и создаётся такое впечатление.        — Обелиться решил? Ладно, — и снова берёт его за ткань, только уже сильнее. — В таком случае, мне самому сказать ему, — кивая головой, по всей видимости, на Феликса, проговаривает шелестящим голосом он, — что я тебя предупредил об этой фотографии, прислав сообщение заранее, или сам раскаешься перед своим новым другом?        — Какой же ты тупица.        Джисон упирается предплечьем в его грудь, но не для того, чтобы отпихнуть, а чтобы хоть так ощутить дистанцию между ними, и продолжает совсем тихо, будто фраза эта предназначалась только для Минхо.        — Я тебя заблокировал ещё в пятницу, идиот. Так что понятия не имею, кого ты там, когда и о чём предупредил, — а затем добавляет чуть громче, не подозревая, как сильно ранит этим самолюбие Минхо, — если бы я увидел это безобразие заранее, уже давно порвал бы в клочья.        — Ну как же он безбожно врёт! — Кричит Хёнджин, по всей видимости, не выдерживающий. — Ты веришь ему, Феликс? Не смей! Не верь ему!        Однако тот не слушает его, пробивается между Сынмином и Чонином, проходит мимо Чанбина, пытающегося удержать его, скидывая с себя его руки, и всовывается между Минхо и Джисоном, заслоняя последнего собой. В нём говорит лишь самонадеянная отвага — он боится, что эти двое могут подраться по-настоящему и разрушить тем самым свои отношения — особенно после произошедшей между ними ссоры, о которой Джисон рассказал ему, и потому — позволять им этого очень не хотелось. Только не им.        — Отпусти его, — твёрдо произносит он и смотрит в чужие сощуренные глаза, спрятанные за оправой очков.        — Иначе что? — С улыбкой спрашивает Ли, будто намеренно нарываясь.        — Да плевать что, — с мнимым безразличием отвечает Феликс, — просто отпусти его и всё.        Как в замедленной съёмке, Минхо размыкает свой левый кулак и отходит на полшага в сторону, подчиняясь. Даже не подозревающий, как много значит это для Хана — ощущение, что кто-то готов за него так открыто вступиться, Ли смотрит на него и Феликса в непонимании, когда они успели настолько сблизиться, и защитная отстранённость вырисовывается на его лице маской, быстро, правда, исчезающей, когда Хан Джисон вновь подаёт свой голос из-за спины Ликси.        — Достало. Всё, хватит с меня всего этого. Он выходит из тыла, встаёт напротив Ли Минхо и сводит руки на груди. Его суровое выражение лица не сулит ничего хорошего, и Чанбин в тревоге переглядывается с Феликсом, будто бы догадываясь, к чему Джисон ведёт. — Ты заигрался, Минхо. В этот раз — точно. У всего должен быть предел. Пришла пора мне положить конец всему этому.        А после, как на суде — выносит приговор.        — Я собственноручно удалю группу со сплетнями. И буду просить президента студенческого совета отстранить тебя от редакторской должности, а лучше — от газеты в принципе.        — Ты не посмеешь, — со змеиным призвуком отзывается на это Минхо.        В его глазах отпечатывается холод. Джисон склоняется перед ним, как бы игриво вскидывая брови, и в этот момент нет никого увереннее него.        — Вот и проверим.        Он садится за парту к Чанбину и подкладывает под щёку предплечье, демонстративно закрывая глаза, тем самым завершая их диалог.