Не(без)надёжен

* * * — Ричард… — Ну пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста, это всего на… щас, на девять с половиной часов! — Рич, ну посмотри, что оно уже тут натворило, ну что это, блять, такое?! — если Сара начинала так ругаться, то ситуация действительно была из ряда вон выходящей. С середины дня лил настоящий ливень, и все бы ничего, если бы не характер дождей в Авергарде. Из-за испорченного всякой гадостью воздуха и природы вода была очень грязной, и далеко не все решались выходить на улицу в такую погоду. Ричард очень удачно пришел домой раньше сестры: та стала старшей швеей и теперь гораздо больше времени посвящала работе. Комендантский час и дождь в совокупности не дали Саре выкинуть брата в окно вместе с Малышом, что замарал грязью половину квартиры. — Ты представляешь, что со всеми нами сделают, если узнают?! — девушка терла диван мокрой тряпкой, но в конечном итоге делала пятно еще больше. — Так никто и не узнает, патрули же по квартирам не ходят! — парень сидел вместе с собакой на коленях, такой же измазанный, как и она. — Да ладно, Сар, ты посмотри на него! Как можно бросить умирать такую пусечку? — Ты мог бы его хотя бы… ну, не знаю, помыть? — гораздо спокойнее спросила Сара. После «большого перемирия» она старалась решать все вопросы с братом более-менее мирно. — Я подумал, что ты будешь, м-м… ругаться, — Рич почесал затылок. — Потому что ванна стала бы грязной. — Ага, у нас теперь вся квартира грязная, зато ванна, сука, чистая! — Вот когда я это понял, было уже поздно, прости пожалуйста, я не специально. Сара оттерла всю грязь, что смогла, остальное оставила на Ричарде, а сама пошла чистить Малыша. Внезапно оказалось, что шерсть собаки красивого золотистого оттенка. На морде, рядом с глазами, кровили неглубокие рубцы, — видимо, животное пыталось отодрать грязь когтями и ранило само себя. Малыш вел себя тихо, будто чувствовал, что о его местонахождении здесь никто не должен знать. Девушка устроила его на тряпке прямо в ванной, чтобы, если он залаял, то его не было бы слышно, Рич видел, что, вопреки всему, на ее губах играет слабая улыбка, пока она гладит золотистую шерсть. — Если еще раз притащишь псину к нам домой, я тебя вместе с ней отправлю жить в подвал, понял меня? Парню ничего не оставалось, кроме как изобразить всепоглощающее понимание. Этой ночью ему не снились кошмары, как, впрочем, и обычные сны. Это было, определенно, хорошо, ведь парень мог наконец выспаться, и, главное, нормально работать. Он не знал, что сделал бы, снова приснись ему офицер с платиновыми волосами. Что-то не давало Ричу покоя, в основном, конечно, цифра на шее. б̶л̶̶̶е̶̶̶д̶̶̶н̶̶̶о̶̶̶й̶̶̶,̶ ̶̶̶т̶̶̶о̶̶̶н̶̶̶к̶̶̶о̶̶̶й̶̶̶ ̶ш̶̶̶е̶̶̶е̶̶̶ Он не знал, что это означало, но, боже мой, может ли то, что отмечает человека как вещь, означать что-то хорошее?! Ричард очень сильно хотел спросить об этом Дэна, но тот, как назло, все еще не ходил на работу. Норт подумал, что еще немного, и он может начать волноваться. Утром парня разбудил горячий шершавый язык, елозящий по его лицу. Он со смехом скатился с дивана и потрепал Малыша по загривку, заодно разбудив Сару. Та с утра вечно была недовольна, ведь всегда тяжело просыпалась, и сейчас ее раздражение достигло какого-то совершенно нового уровня. — Сначала кошмары, потом храп, теперь… вот это, — она устало провела рукой по лицу, не в силах выразить все свое страдание. — С сегодняшнего утра лапы его в нашем доме не будет, ясно? Только попробуй что-нибудь учудить, я проверю! Ричард в кое-то веке нормально общался со своей сестрой во время завтрака. После того случая, момента, когда едва не случилась трагедия, они словно сломали невидимую стену, преодолели пропасть, разделявшую их. Их маленькая разваливающаяся семья нашла точку равновесия, способ починить саму себя. И благодарить за это стоило… — Майора… — Чего? Повтори пожалуйста, ты так тихо бормочешь, что я ничего не слышу. Рич помотал головой, испуганно смотря на прищурившую глаза Сару. Внезапно в голову вернулись все те мысли, от которых парень так старательно отгораживался. — У тебя… щеки розовые. Норт наклонился, чтобы поставить на пол консерву для Малыша, и длительное время вертел банку, решая, как лучше: чтобы текст на упаковке был отвернут к стене, или смотрел параллельно холодильнику. Все, что угодно, лишь бы оставаться под столом подольше. — Так, — услышал он рассуждения сестры. — Зная тебя, либо ты что-то натворил, и теперь тебе стыдно, либо… Он так и не услышал, что «либо». Садистка-сестра оставила предложение незаконченным, просто продолжив есть. Малыш елозил банкой по полу, создавая противный скрежет, а Рич возвращал себе самообладание. что это... было? снова В госпиталь он шел в смешанных чувствах, его даже не так уж сильно волновала снова оставленная на улице собака, — в душе творилось непонятно что. В основном он проклинал свое лицо. Родители всегда говорили ему, что у него живая мимика: мама — с умилением, папа — с раздражением. В итоге прав оказался именно отец: излишняя эмоциональность — это скорее очень плохо, чем просто плохо. Что подумала Сара? Посчитала ли она его сумасшедшим? Посчитала ли она его… Парень сглотнул и взбежал по ступенькам госпиталя, с силой распахивая дверь. Он не хотел об этом думать, проблемы надо решать по мере их наступления, а сейчас у него трудности другого характера — довольно сложная и ответственная работа. Норт чуть не пролетел мимо друга, что стоял рядом со стойкой регистрации. — Рич! — Дэн широко улыбнулся, его голова была замотана желтоватой марлей. Рич в ответ помахал правой рукой, — повязку он уже не носил, кровь больше не шла, хотя шрамы выглядели болезненно и иногда пульсировали. — Тебе все-таки провели трепанацию черепа? Вырезали вторую половину мозга? — Норт примеривал на себя белый халат и думал, не должен он в этот раз надеть еще и медицинскую шапочку. — Скажешь тоже, я виском сильно ударился, споткнулся, пока бежал, пришлось выздоравливать, — Дэниел скрестил руки на груди и прислонился к стене. — Теперь, вот, объяснительную писать… А ты куда так наряжаешься? — Старик наконец оценил мои навыки. — И? Ты теперь мусор выносишь? — Да нет же… Ох, твою-то мать! — Рич со злостью бросил на пол маску, лямка которой порвалась, и решил идти без нее. В конце-концов, его лицо уже выглядит почти прилично. — Я за пациентами присматриваю уже третий день, персонала не хватает, все ассистируют хирургам. Там очень высокопоставленные ребята лежат, им нельзя умирать, ни в коем случае! — А-а, ты прямо почти врач, — уважительно кивнул Дэн и вздохнул. — Ну, я тогда пойду… обратно в кладовку… — Не расстраивайся, друг, я тебя навещу чуть попозже, когда окно во время операции найдется! — Ричард схватил любимую планшетку и стремительно пошагал по коридору. Тяжело раненых стало меньше, в хорошем смысле, конечно: их переводили из реанимации. Офицерам здесь было гораздо удобнее: за ними закреплялись отдельные палаты, им всегда первым оказывалась помощь, если что-то случилось. Рич выработал маршрут между палатами, в котором та, что носила на себе номер двести десять, была самой последней в списке. Норт оправдывал это тем, что с майором и так все стабильно-хорошо, а кому-то другому может потребоваться срочное лечение. Но, по факту, он просто боялся туда заходить; не гурковца боялся, все что тот делал — это мирно спал, а самого себя и своих опасно-странных реакций. — Итак, — Ричард глубоко вдохнул, выдохнул и дернул ручку той-самой-двери-номер-двести-десять. За много часов ничего не поменялось: все такой же ярко-белый свет, что делает все таким нереальным, пикание монитора, неподвижное тело на кровати. Парень оставил планшетку на тумбочке и принялся повторять выученный наизуть порядок действий: проверка аппаратов, сам пациент, капельница. Рич закончил все за несколько минут и просто встрял на месте, не шевелясь. Он так пристально всматривался в лицо офицера, что почти сразу заметил, когда светлые ресницы дрогнули… {} По сути, ничего не изменилось. Он потерял счет тому, сколько раз из его мира все исчезало, оставляя лишь белоснежное ничто. Белый — это цвет гибели, он всегда предшествует ей. Больницы тоже белые, ведь это символ посмертного спокойствия. В этом здании всегда кто-то умирает. т̶ы̶̶̶ ̶̶̶т̶̶̶о̶̶̶ж̶̶̶е̶̶̶ ̶̶̶д̶̶̶о̶̶̶л̶̶̶ж̶̶̶е̶̶̶н̶̶̶ Он не имеет права на собственные желания, его тело, его жизнь не принадлежит ему, н̶и̶̶̶к̶̶̶о̶̶̶г̶̶̶д̶̶̶а̶̶̶ ̶̶̶н̶̶̶е̶̶̶ ̶̶̶п̶̶̶р̶̶̶и̶̶̶н̶̶̶а̶̶̶д̶̶̶л̶̶̶е̶̶̶ж̶̶̶а̶̶̶л̶̶̶а̶̶̶ Но как же сильно он хотел, чтобы эта пуля стала последней. Это было бы так прекрасно, так легко, наконец все закончить. н̶е̶̶̶ ̶̶̶п̶̶̶о̶̶̶с̶̶̶л̶̶̶е̶̶̶ ̶̶̶т̶̶̶о̶̶̶г̶̶̶о̶̶̶,̶ ̶̶̶ч̶̶̶т̶̶̶о̶̶̶ ̶̶̶т̶̶̶ы̶̶̶ ̶̶̶с̶̶̶д̶̶̶е̶̶̶л̶̶̶а̶̶̶л̶̶̶ И он снова дышит, двигается, живет. Существует. Он почувствовал бы разочарование, если бы мог, но он не чувствует ничего уже очень давно. Только пустота, обрывки воспоминаний. и чей-то пристальный взгляд. Глаза не привыкли к яркому свету, черный силуэт слишком расплывчат, чтобы разглядеть лицо.