Не(без)надёжен

{} — Командир… командир! Некоторые потребности невозможно было игнорировать, как бы Элиас ни старался. Еда, отдых. Сон. Ведь он всего лишь человек… неужели? — Проснись, командир! В ушах все еще гремят взрывы, пока рука пытается нашарить оружие: винтовку, пистолет, нож, хоть что-то, что можно использовать, ведь он отвлекся, упустил момент, и сейчас его убьют, обязательно убьют… м̶о̶ж̶е̶т̶, ̶т̶а̶к̶ ̶б̶у̶д̶е̶т̶ ̶л̶у̶ч̶ш̶е̶? ̶ Глаза распахиваются, дыхание застревает в горле, но Элиас быстро успокаивается, бессмысленно смотря в потолок. Конечности не слушаются, будто ватные, язык облизывает сухие губы, по вискам течет пот. свет, почему так светло? пару секунд назад была ночь жуткий треск и крики, оранжевое зарево в небе, механический лязг рука, тянущая за плечо, знакомое лицо, худое и окровавленное серые, словно металлические глаза, расширенные зрачки, едва прорывающийся сквозь шум войны истерически-надтреснутый голос — Они уже..! Справа..! Танки..! Атака..! он больше не может… когда это прекратится? он хочет, чтобы все закончилось Элиас попытался дотянуться до лица ладонью, но вдруг понял, что рука не двигается. Ничего… не двигается. Тело перестало ощущаться, в голове гуляли остатки прошлого, из горла рвался крик, но выхода не находил. некричинекричикричатьзапрещено Это было похоже на сонный паралич, правда, Уэйнрайт понимал, что не спит. Просто кошмар давно стал реальностью. Он хотел бы, чтобы ненавистный организм обходился без сна, ведь это такая пустая трата времени. Он должен работать, должен быть начеку, в его распорядок дня отдых никак не вписывается, — пока от привычной усталости не сведет мышцы, он не разрешит себе закрыть глаза. Но… Чем дольше Элиас не спал, тем сильнее б̶о̶я̶л̶с̶я̶ не хотел засыпать. Что-то щелкнуло в голове, майор поднялся и подошел к столу, зашарил по нему в темноте, — пальцы нашли таблетки. В последнее время он слишком часто их использовал… пусть так. Что угодно, чтобы вернуть контроль. Тишина почему-то стала такой яркой и громкой, слишком много всего навалилось, но волноваться было не о чем: совсем скоро звуки исчезнут, тревога исчезнет, все исчезнет, горький привкус во рту прогонит из холодного разума ненужное. Эмоции, желания… когда все стало таким сложным? Уэйнрайт обессиленно уперся в стену рукой, пытаясь удержать себя в вертикальном положении. Сердце билось все медленнее, дыхание нормализовалось, кончики пальцев начали мерзнуть, и он как-то особенно остро ощутил, что больше походит на труп, чем на человека. как-то все… что же не так? это место не кажется правильным это место? целый мир… Иногда так бывало, — он начинал думать, хотя знал, что думать вредно, что этому его не учили, но все же навязчивые мысли терзали разум, и за несколько секунд осознания реальности он успевал испугаться своего мертвого спокойствия: порой поведение майора Уэйнрайта казалось Элиасу таким неестественным, будто его телом управлял кто-то… чужой. Кто-то, у кого лучше получалось справляться с этой жизнью. р̶а̶з̶в̶е̶ ̶м̶о̶ж̶н̶о̶ ̶з̶а̶н̶я̶т̶ь̶ ̶м̶е̶с̶т̶о̶ ̶т̶о̶г̶о̶, ̶к̶т̶о̶ ̶д̶а̶ж̶е̶ ̶н̶е̶ с̶у̶щ̶е̶с̶т̶в̶у̶е̶т̶? ̶ п̶е̶р̶е̶с̶т̶а̶н̶ь̶ ̶п̶р̶и̶т̶в̶о̶р̶я̶т̶ь̶с̶я̶ т̶ы̶ ̶з̶а̶с̶л̶у̶ж̶и̶л̶ Он не хотел, но делал, не знал, как пошевелиться, но шел куда-то, двигался, и все было хорошо. Большую часть времени. А теперь… — О-останься пожалуйста… только до рассвета! Это была уязвимость, слабость, и Элиас честно не мог понять, как вообще позволил себе подобное. Усталость взяла верх, и он поддался, закрыл глаза, потому что… почувствовал себя в безопасности? голос, преследующий в сновидениях, легкое прикосновение к его волосам несчастное, заплаканное лицо, в которое хочется выстрелить Тупое раздражение отдалось болью в затылке, и Уэйнрайт стиснул зубы. Он терпеть не мог слезы, но… Но слезы Ричарда Норта почему-то терпел. {} Рич вымотался. После всех испытаний на его лице застыло какое-то постное, серое выражение, от которого отворачивалась даже Сэди. Снова получив удар под дых, он пытался восстановить рухнувшее в бездну самообладание, но, по правде говоря, с каждым разом получалось все хуже и хуже. Норт не знал, что ему делать, и только одно понимал: нужно все исправить… как-нибудь. Он думал, что все потеряно, окончательно испорчено, что отношения полностью разрушены, однако… верил в свои силы. А что ему еще оставалось? ты сильный, действительно сильный слабый не дожил бы до этого момента ха-ха… Элиас Уэйнрайт куда-то исчез, — никто не мог сказать, куда, — и Рич уже даже почти не ненавидел себя за то, что… хочет увидеть его снова? С̶к̶у̶ч̶а̶е̶т̶?̶ Это было какое-то нездоровое чувство, но жизнь и так превратилась в калейдоскоп безумия, так есть ли смысл волноваться? Просто в какой-то момент Ричард понял, в насколько шатком положении оказался: родители давно мертвы, друзей не осталось, сестра его ненавидит. Чужой город, чужие люди, и Норт один, такой маленький и беспомощный в огромном мире, наедине со своими ошибками и виной. Только гурковец оставался рядом, делал с ним что-то особенное, буквально заставлял подниматься и идти вперед. Это безэмоциональное лицо хотелось… То ли изуродовать, разбивая костяшки в кровь, то ли поцеловать, Рич пока не определился. Определенность была только в том, что он точно остался бы один на один с Элиасом еще раз, и не только из страха перед ночью… «Мягкие, такие мягкие волосы, хотелось не просто дотронуться, но почувствовать их...» Иногда в заполненной лишь бездумными тревогами голове Норта проскакивала мысль, что ему не стоило вести себя так. Одиночество было закономерным результатом его поведения — нервного, импульсивного, несдержанного. Сара не выдержала. Майор, видимо, тоже. Он вообще не выглядел как человек, к которому можно прикасаться просто так, без последствий, и при этом Ричард почему-то посчитал, что имеет на это право. Необратимые изменения произошли в восприятии, и Уэйнрайт больше не казался страшным чудовищем с куском льда вместо сердца. Возможно, крыша съехала окончательно, и все на свете перепуталось, но в душе ворочалось по-детски наивное беспокойство: «Может, он обиделся?» Ричард не мог вспомнить конкретный момент, когда чувства Элиаса начали его волновать, но это уже стало новой реальностью. О Саре он не думал, эти мысли сводили его с ума, о будущем размышлять тоже не хотелось, и поэтому Рич, медленно перебирая пальцами выданные ему веревочки, — для развития мелкой моторики, — негромко напевал, стараясь не останавливаться. Часами в тихой палате звучало: «Холодным ветром дыши, Пока песня играет. Беги, Целыми днями, Пока песня играет…» Когда Рич был маленьким, перед сном ему пела мама. Он не знал, придумывала ли она песни сама или вычитывала их где-то, но они всегда ему нравились. Не попадая ни в одну ноту, дрожащим голосом растягивая гласные, Норт зажмуривался до разноцветных кругов перед глазами и пытался представить, что он вернулся в то время. Когда все было… лучше? Теперь Ричард не должен был так думать, это было бы поражением. Меньше всего ему хотелось сдаваться самому себе, поэтому — нет, не лучше. Просто иначе. В голове звучал милый сердцу заботливый женский голос. Мама никогда не умела петь, но ей это не мешало: «Пока песня играет, Дыши, пусть время застыло на месте. Кричи, пока воет ветер, Играй, Играй свою песню…» Это было похоже на молитву, отчаянную попытку вырваться из темноты, в которой погасли все ориентиры. Рич чувствовал, что успокаивается, — до следующего раза, пока снова не станет страшно, но все же он пытался бороться, и это оказалось хорошим самооправданием. Он сражается за свое здравомыслие, не сидит сложа руки и не молчит. Он никогда больше не промолчит, даже если это будет стоить ему жизни. Обещания тоже успокаивали. как легко клясться собственной жизнью, когда не веришь в смерть, да? он же не может умереть, правда? обещания так легко выполнять… — Ветер… играй, играй, играй… — Что ты делаешь? Парень чуть не подавился воздухом, возвращаясь в действительность. За все это время из людей он видел лишь врачей, да знакомую медсестру, и так отвык от посетителей, что почти испугался: майор Уэйнрайт оказался в палате совершенно неожиданно, сердце отбивало барабанную дробь, — внезапные появления Элиаса пугали до дрожи в коленях. Офицер ходил тихо, слишком тихо, плавно и быстро, будто постоянно поддерживал боевую готовность. — Ой, э-ээ… вы пришли, — Норт сглотнул и засмущался, не зная, куда деть свои опутанные желтыми веревками пальцы. Он не видел гурковца шесть дней, и потому забегал глазами по облаченной в черную форму фигуре, словно пытаясь вспомнить детали. Вроде бы все на месте: руки за спиной, идеальная осанка, фуражка на голове, но… что-то не так, верно? — Я… рад, — Рич попытался улыбнуться, но получилось криво. — Почему вас так долго не было? — У меня были дела, — прохладно бросил майор, явно не желая обсуждать эту тему с ним, и Норт вдруг подумал, что это звучит как оправдание. — Дела? — Да. — Ладно, — Ричард недовольно поджал губы и без особой надежды на то, что его услышат, тихо попросил: — Пожалуйста, не надо больше так делать, — и зажмурился, даже покраснел от стыда. Элиас удивился. Наверное, Рич был слишком непредсказуемым для него: на сером, кажущимся почти неживым лице появились признаки непонимания; парень закатил глаза. — Не надо пропадать. Дела, понимаю, но можно же было предупредить? — почти обиженно пробормотал Ричард, пряча руки под одеяло. Майор долго всматривался в его лицо, размышляя над чем-то, а потом слабо кивнул и отвел взгляд. Рич открыл было рот, но тут же передумал, горько вздыхая: он хотел попросить разрешение навестить Сару, но осознал, что это бессмысленно. Она умоляла оставить ее в покое, и лучшее, что Норт мог бы сейчас сделать, это послушать ее. хоть раз в жизни послушать — А вы… надолго? Не говоря ни слова, Элиас сел на стул, даже не удосужившись его подвинуть, снял с головы фуражку, положил ее себе на колени, и уперся затылком в стену, прикрыв глаза. Он уже не выглядел смертельно уставшим, но почему-то продолжал вести себя так, будто на его плечах лежал неподъемный груз. Ричард огромными глазами смотрел на нервно подрагивающий шрам, змеящийся по щеке военного. «Что с ним? Решил вернуть должок и удивить в ответ?» Рич подумал, что Элиас ведет себя… не так, как обычно. Не то что бы он должен это замечать, но все же: более отстраненно и холодно. Даже голос изменился, а в глазах не было привычной осознанности и серьезности. Только… пустота. Поежившись, Норт пониже съехал с подушки, решив, что если майор хочет сидеть здесь — пусть сидит. Кто он такой, чтобы мешать? Тем более ни ругаться, ни выяснять отношения не хотелось: еще пара таких инцидентов, и от потрепанного сердца точно что-нибудь оторвется. По какой-то неведомой причине совершенно спокойный Ричард решил, что хватит с него — и перестал думать вообще. Только поглядывал на сидящего без движения Уэйнрайта время от времени: тот повернулся к нему правым плечом, открывая вид на чистую, нетронутую татуировкой сторону шеи… Под таким ракурсом Элиас казался самым обычным человеком. — Бля, — тихо ругнулся парень и захихикал. — У меня, кажется, нервный срыв. Майор не обратил на это никакого внимания. Молчание было комфортным, но долго так продолжаться все равно не могло, — Рич все чаще посмотривал на Уэйнрайта, ворочался все сильнее. Наверное, он даже на похоронах, в состоянии полной депрессии не смог бы заткнуться насовсем: — Эй, — одеяло натянулось под самый нос, поэтому звук получился приглушенным. — У меня есть вопрос. Можно? Элиас молча скосил глаза в его сторону, показывая, что слушает. Ричард кивнул на фуражку, взгляд притягивал блестящий серебром череп, такой жуткий на черном фоне. — Что значат эти черепа? Майор тупо уставился перед собой и продолжительное время молчал, словно пытаясь перешагнуть какой-то невидимый барьер, но потом все же сказал — настолько нейтрально, насколько было возможно: — Это знак принадлежности. — К чему? — К особому отряду. — И номер..? — Да. — Я понял, спасибо, — Рич тихо поблагодарил за пояснение, вспоминая и сопоставляя все, что уже знал. — А… что за отряд? Он вдруг испугался, что за такие вопросы майор просто его расстреляет, но тот ответил, видимо, решив, что ничего секретного тут нет: — Отряд специального назначения «Мертвецы». Это прозвучало слишком зловеще, и больше Ричард ничего не спрашивал. Только одна мысль крутилась в голове, навязчивая и очень нервирующая: «С кем я, мать твою, связался?»