Не(без)надёжен

{} Шаг. Шаг. Еще шаг. Нет. Стоп. Боль. Интересно, Рич хоть раз замечал, когда так легко обнимал его? Тонкое, смертоносное лезвие в сапоге, аккуратно и очень хорошо спрятанные ножи, незаметные внутренние карманы. Опасность. Но этот упертый до невозможности парень снова и снова… хватит думать о Ричарде Отвратительно. Отвратительно. Пистолет в руке выглядел игрушечным. Наградное, личное оружие, на котором никогда не было инициалов, потому что у его хозяина никогда не было имени. Только старые царапины, маленькая, едва заметная цифра, вырезанная на рукоятке, металлический блеск. Хм. Пальцы неловко разжались, когда прозвучала команда. Обычная процедура, и он знал, что произойдет дальше, но взгляд неумолимо притягивался к полу, потому что это было привычкой. Не поднимай глаза, никогда не поднимай… В голове настойчивый женский голос твердил: — Смотри на меня, пока я с тобой разговариваю! Иногда она кричала с ненавистью, иногда шипела с презрением. Злилась еще больше, если он делал, как приказано. Иногда он просто переставал понимать. Что они от него хотят? Что он делает не так? Целая череда ужасных решений. Не то что бы Элиас не мог терпеть. Он всегда терпел. Молча. — Сдать все оружие. — Так точно, — его голос тихий и пустой, механический. Что ж, в последнее время он расслабился. Рано или поздно это должно было случиться — подозрение. Слишком много ошибок и, может, проблеск заинтересованности в бесконечном безразличии. Поэтому его вызвали, не так ли? Он упустил что-то, вел себя не так, как обычно, наверное, сказал нечто неправильное, и теперь будет расплачиваться. Шаг за шагом, по знакомому пути в знакомое помещение. У него никогда не хватало времени подготовиться. Но это не страшно. Тысячи вещей в мире гораздо страшнее, чем подобные тренировки, и ни у кого нет цели вредить ему по-настоящему. Это всего лишь проверка — на силу воли, на верность. Это для его же блага. К тому же, он заслужил, и больше ничего не имело значения. заслужилзаслужилзаслужил За то, что помогал… продолжает помогать Ричарду, за то, что не сознался сразу и, кажется, даже не собирается. За то, что совершил преступление и стал предателем, потому что хуже поступка и придумать нельзя. Ненависть — как совершенное оружие, созданное человеком, и Элиас действительно ненавидел каждого врага. А еще себя — больше, чем кого-либо другого. Положение неудобное, такое... беспомощное. Не закрыться, не защитить живот и почки, когда инстинкты требуют или сражаться, или бежать. Больно, но не настолько, чтобы начать вздрагивать. Они будут следить за его лицом, Они уже следят, и нельзя открывать рот, потому что любой выдох может превратиться в стон. Ноги не дрожат, несмотря ни на что. Если колени вдруг подогнутся, он повиснет на вывернутых руках, и тогда точно не выдержит. Этот момент можно оттянуть, если отключиться от реальности… кап-кап, капли красные, капли прозрачные кап-кап, нож в спину, предателям нет прощения это его выбор? его желание быть послушным и доверие, которое не вернуть заблуждения, одиночество, одиночество, одиночество кап-кап, презрительная улыбка единственный предатель — ты сам... смекаешь? Кровь правда такая холодная, или его спина уже потеряла чувствительность? Кожа отслаивается, обнажая эмоции. Едва слышный свист, потом удар — дважды по уже открывшейся ране. Как же долго она будет заживать… Вопрос. Что за вопрос? Ему нужно отвечать, иначе Они подумают, что он недостаточно сосредоточен. Слова застревают в горле, — Ричард почему-то тоже здесь, опять отвлекает от важных дел. Обнимает его, и это мерзко, но ребра ломит от чувства вины, а объятия такие теплые, тепло, тепло, хоть на секунду тепло… — О чем ты думаешь, Нулевой? По груди больнее, чем по спине: от живота до самой шеи алеет длинный болезненный след, все тело похоже на один большой кровоподтек, но он не может подчиниться. Нетнетнет он не может подчиниться, не в этот раз, пусть пытка и будет длиться дольше. Он не боится физической боли, а Ричард… Ричард должен быть в безопасности. — Ни о чем, — Элиас говорит странно, все еще хладнокровно, но нетвердо. Сколько времени прошло? Тридцать минут? Тридцать часов? Пощечина не такая уж и сильная, — внутри что-то екает. Майор опускает голову, потому что думает слишком о многом. У него болят глаза, и он не знает, почему. Не хочет знать, почему, ведь задыхается, когда ощущает фантомное прикосновение к своей коже — доброе, нежное, — и поцелуй на губах. — Тебе есть, что рассказать нам? — такой спокойный голос, и Уэйнрайт смотрит на его обладателя снизу вверх, хрипло дыша. — Нет. — Ты уверен? Они ничего не знают. Может быть, не очень верят ему, но не сомневаются в его преданности. Иначе он уже был бы мертв, да? Нет, не мертв, хуже, чем мертв, он был бы… — Ты ведь сообщишь нам, если у тебя появятся… проблемы, да, Нулевой? — Да. — Славно. Проблемы. Мысли, от которых следует избавляться, все что делает его похожим на человека — проблемы. Он помнил, как это закончилось тогда, в первый и последний раз. Они позаботились о том, чтобы он никогда не смог забыть… белое, все белое, свет направлен прямо в глаза кожаные ремни держат тело, шею, конечности, давят на подбородок и лоб он не может пошевелиться неможетнеможетнеможет — Расскажи нам, почему ты сделал это. У тебя ведь есть хорошее оправдание случившемуся, правда? Белое, все белое. Холодно. Мягкая подушка и приятное одеяло. Новые травмы болят, но обезболивающее никогда не дадут сразу, ведь это тренировка на треть, а на оставшееся — наказание. Элиас не двигается и едва находит в себе силы на то, чтобы моргать. Кажется, все еще слышит Ричарда где-то за стеной, но не обращает на это внимание. Он не хочет обезболивающее. Он не хочет, чтобы его лечили, не хочет возвращаться к работе, не хочет, чтобы его обнимали. Он просто хочет исчезнуть. {} — …но с того момента прошло уже достаточно времени, началось заражение. Мне пришлось бы ампутировать ему обе ноги. Ричард рассеянно кивнул, подпирая подбородок ладонью. Он почти не смотрел на своего собеседника, отвернувшись к окну. Его задумчивый, далекий взгляд искал что-то за стеклом, в серой бесконечности улицы. — И что ты сделал? Тридцать Девятый вздохнул, нервно поерзав на стуле. Щелк-щелк-щелк, и в руках оказалась какая-то нитка, сразу запуталась между пальцев, — солдат вздрогнул и повел плечами. Он посмотрел на разодранный шов собственного рукава, на свои же подрагивающие руки и скривился, пряча их между бедер. Не то что бы это могло помочь, но Рич уже даже не раздражался. Взгляд человека, пытающегося сдерживать нервные тики, с каждой секундой становился все более загнанным. — Ничего. — То есть, как? — удивленно приподнял брови Норт, не до конца осознавая смысл сказанного. О чем они вообще говорили? Рейн рассказывал о войне. О том, как пробирающиеся через лес «мертвецы» набрели на лагерь раненых и решили посмотреть, можно ли им помочь. Свои, все-таки — попавшая под бомбежку колонна. Фронт быстро переместился, они оказались на вражеской территории. Почти сотня калек без еды, без медикаментов, без припасов вообще — никто, кроме случайно нашедших бедолаг номерных солдат не мог им помочь. А те просто взяли и… бросили их? — Их было слишком много, — замялся Тридцать Девятый. — Мы ушли. — А… как так можно было?! — негодующе всплеснул руками Рич, забыв о том, что, вообще-то, желает смерти каждому военному в Авергарде. Это было неправильно, но парень не хотел признавать свое лицемерие. Он считал, что раненых бросать нельзя, но терял уверенность, стоило ему задуматься. Помогать людям — хорошо? Конечно. Смог бы он побороть свою неприязнь и помогать, не обращая внимания на военную форму? Не смог бы. Но ведь это то, что делают врачи? Что же он за врач, который делит людей на достойных и недостойных? Ты не врач, ты революционер, говорил ему внутренний голос. Т̶ы̶ ̶н̶е̶ ̶р̶е̶в̶о̶л̶ю̶ц̶и̶о̶н̶е̶р̶, ̶т̶ы̶ ̶у̶б̶л̶ю̶д̶о̶к̶, ̶в̶т̶о̶р̶и̶л̶о̶ ̶е̶м̶у̶ ̶ч̶т̶о̶-̶т̶о̶, ̶п̶о̶х̶о̶ж̶е̶е̶ ̶н̶а̶ ̶с̶о̶в̶е̶с̶т̶ь̶.̶ — …как вы могли уйти?! — оскалился Норт, сверля Рейна взглядом. Тот недовольно закатил глаза, неестественно дернувшись. — Кто решил, что это хорошая идея? Они же погибали в одиночестве! — Командир, — мрачно буркнул солдат, хмурясь. — Командир приказал. — Элиас? — ошеломленно переспросил Ричард, пытаясь обернуть свой мозг вокруг этого откровения. — Не удивляйся так, тебе не идет. Неужели ты до сих пор не понял? — медик как-то горько, разочарованно фыркнул. — Он очень хорош в том, чем занимается. Элиас… Норт помотал головой, стискивая зубы. В последнее время мысли о майоре приносили лишь боль, и каждое напоминание о нем было, как капля сладкого, медленно убивающего яда на кончике языка. Элиас, с которым связано так много глупых определений: правильный, милый, невозмутимый, холодно-саркастичный, несчастный, бессовестно убегающий. Почему-то уже родной. Будто этого мало, теперь еще и убивающий раненых? — Зачем… отдавать такой приказ? — пробормотал Рич, не желая верить в то, что Уэйнрайт на такое способен. — Мы должны были выполнить задачу. Командир всегда относился к этому… довольно радикально, — Тридцать Девятый дернул ногой и поскреб татуировку на шее. — Искалеченные солдаты стали бы балластом, нам пришлось бы тратить свои лекарства… Рейн на пару мгновений выпал из реальности, провалившись в воспоминания: густые кроны деревьев, не пропускающие солнечный свет, промозглая влажность, насекомые, запах… Запах крови и разложения. У парня, заметившего скептическое выражение его лица, началась истерика — ноги не спасти. Все остальное тоже не спасти, если промедлить, но командир точно не собирался играть в героя. Тридцать Девятый мог только стыдливо отводить глаза, отгораживаясь от чужого отчаяния. Порой спокойствие Уэйнрайта пугало его… не только его. Это Восьмой мог без сомнений и абсолютно счастливо пресмыкаться перед тем, кого он боготворил, а большинство «мертвецов» тихо, с робким восторженным страхом и упоением обреченных обсуждало то, какой Нулевой жуткий. В плохом смысле жуткий. Возможно, Они и вправду научились выявлять монстров среди обычных людей, чтобы потом ставить их на командирские должности. Потому что Элиас точно им был. Конечно, с него всегда спрашивали больше, чем с остальных, и он в самом деле отлично справлялся со своими обязанностями, но… Не ему, Рейну, судить, — у всех в этом проклятом отряде настоящая эпидемия извращенной морали, — однако командир, по его скромному мнению, давно стал сумасшедшим после всех тех «мозгомоек», что Они ему устраивали. Даже Вайсс казался более адекватным: в нем всегда была та безнадежно-живая искорка, заставляющая его кричать и смеяться, наслаждаться происходящим вокруг хаосом и уродовать трупы. А в Элиасе не было… ничего. Как в винтовке. Или танке. Звенящий металл и запах пороха, щекочущий ноздри, но ничего, вообще ничего человеческого. Уэйнрайт и сам вряд ли считал себя человеком, вряд ли видел личностей в тех, кто его окружал. От этих мыслей тошнило. Чувствовал ли он груз ответственности, интересно? Вспоминал ли про то, что творил, перед сном? Тридцать Девятый был уверен, что да, и от этого делалось только хуже. Потому что теперь командир смотрел этим людям в глаза своими, светло-голубыми и безразличными, как однажды смотрел в его, разрушал их последние надежды, как его, направлял на спорящего с ним подполковника, измученного и грязного, пистолет… — Рейн! — Норт осторожно потряс медика за плечо, испуганно вскрикивая. Тот проморгался и уставился на него, все еще чувствуя витающую в воздухе сырость. — Прости, я… вспомнил про кое-что, — он дотронулся до головы, разглядывая Ричарда со странным интересом. — Про что? — Про командира, — смешок сорвался с губ пустым и коротким. — Про то, как он сказал мне… а, плевать. Солдат небрежно махнул рукой, наконец приходя в себя. Рич поджал губы, напряженно хмурясь, а потом выдал, привстав со стула: — Ты знаешь, где он? Я не помню, спрашивал ли у тебя, но… Конечно спрашивал, однако Рейна хватило только на закатывание глаз. Отчего-то все вокруг показалось таким хрупким, и ему не хотелось разбивать иллюзию своими гадкими шутками. Элиас уехал. Про это знали все, хотя тот никого никогда не предупреждал, но с этим прекрасно справлялся его заместитель: Криса едва ли не пришлось откачивать. Тридцать Девятый злился, но позволял тому ныть, — Крис редко из-за чего настолько сильно расстраивался. Только из-за командира, по правде говоря. — Я не знаю, где он, — у медика были предположения, но сообщать их Норту он не стал бы, будь тот хоть десять раз его первым и единственныи другом. Если Элиас не сказал ему сам, значит, так надо. Несмотря ни на что, его выбор не обсуждался. — Но..! — Рич, ты такой… назойливый, — фыркнул Рейн. — Не мельтеши. Если у тебя больше нет тем для разговора, то уходи. Вы с Восьмым из одного материала, что ли, сделаны? Хватит ныть! Выдержать сравнения с Вайссом Ричард не был способен: он убрался из лазарета, так ничего и не сказав на прощанье. Это начинало сводить его с ума, он переставал считать дни. Восемнадцать? Девятнадцать? Почти три недели без вестей от Уэйнрайта, и это из-за одного чертового поцелуя?! Норт смутно видел очевидную проблему, но никак не мог решить, что делать. Сестра говорила подождать, говорила, что он все равно ничего не добьется своим волнением, но тот был слишком взвинчен, чтобы ее слушать. Рейн вообще ничего не говорил, потому что это вполне в его стиле — только с радостью обзывал его идиотом и просил возмущаться потише. Никакие попытки попросить «мертвецов» передать Уэйнрайту хотя бы пару слов не увенчались успехом. Это было опрометчиво. Лишенный всех возможностей получить ответы Ричард понял, что ему нужно разбираться в ситуации самостоятельно. А вариант он видел только один, какими бы ужасными ни казались последствия. Просто… как еще он должен был привлекать внимание? Элиас точно не собирался навещать его по собственному желанию, как делал раньше, а значит, нужно было сделать что-то, что заставит его прийти. За что майор-гурковец беспокоился больше всего? Рич выбрал себя и надеялся, что не переоценил собственную важность. Один раз это уже сработало, в конце-концов, правда, тогда он сбежал из госпиталя на эмоциях и вместе с Сарой, а сейчас вполне осознанно планировал свой одинокий побег. «Мертвецы» поймут, что он исчез, сообщат Элиасу, и тот найдет его. Они помирятся, обнимутся, и Норт пообещает не целоваться без разрешения, а потом, естественно, нарушит это обещание. Не суть важно. Главное, что есть идея. Все, что осталось — не провалить ее исполнение, как обычно.