Не(без)надёжен

* * * Это было… приятно. Как накатывающая и разбивающаяся о разум безмятежность, но лучше — настоящие воспоминания, к которым не нужно было тянуться через опасную остроту в собственной вене. Синяки на подбородке, глаза, смотрящие на него одного, пусть злое, недовольное, но все же внимание. Что еще нужно для жизни? Восьмой зажмуривался и представлял себе, рисовал — так же ужасно, как и карандашами, — другую реальность. Лучшую? Более… добрую. На большее ему не приходилось надеяться, но и этого хватало. Ничего никогда не изменится, так ведь? — …жалобы? — низкий голос зазвучал откуда-то издалека, то ли за стеной, то ли из-под толстого одеяла. Капитан встрепенулся. — А? — глупо переспросил он, криво ухмыльнувшись: чуть приподняв голову, посмотрел насмешливо, исподлобья, будто его долгий, приятный сон бесцеремонно прервали. Мужчина в белом халате нахмурился и нервно постучал пальцами по столу, за которым сидел. Он постепенно закипал, а Вайсс продолжал делать то, что умел лучше всего — раздражать людей. Эта манера поведения, провокационная и развязная, приварилась к душе так крепко, что каждый жест и движение были пропитаны ею. Слишком естественно и для самого себя незаметно… — Имеются ли какие-либо жалобы на здоровье? — переспросил врач, буравя Кристиана взглядом. Тот устало опустил плечи и прислонился к стене затылком. — А то вы не знаете. — Ты должен отвечать по протоколу, — требовательная строгость, холодность. Приближающиеся неприятности. — …Нет. — Разве так должен сидеть солдат? Выпрями спину. — Вам разве мешает? Мужчина поджал губы и принялся натягивать на ладони тонкие, похожие на вторую кожу перчатки. Восьмой следил за ним из-под полуприкрытых ресниц: это был кто-то до боли знакомый. Кто-то… чужой? Они встречались много раз — на осмотрах, на тренировках, — но Крис плохо запоминал лица. Они оставались в голове отвратительными размытыми пятнами, это состояние преследовало днями, годами. Все более очевидной становилась искусственность мира вокруг, и в итоге он смирился. Не делал ничего, даже не старался — вряд ли мог. Не хотел. — Встать, — легкая улыбка не дрогнула, хотя Восьмому захотелось проигнорировать приказ, но он поднялся, вытащив руки из карманов штанов. Сколько раз ему приходилось терпеть это? Всем им, «мертвецам». Голая кожа покрывалась мурашками от прохлады, а отвратительно холодный пол заставлял переступать с ноги на ногу. Это тоже… приятно. Синяки не только на подбородке, но по всему телу. Гематомы. Шрамы, свежие и старые, длинные и совсем маленькие, на сгибе локтя. Внутреннюю сторону бедра не видно, но и ее придется показать, ведь Они знают. Рукирукирукируки давят на плечи, присутствие за спиной и пальцы, ищущие линию позвоночника. Взгляд этот взгляд привычный взгляд — на предмет, а не на человека. На что-то, что обязано функционировать идеально. Но улыбка все еще здесь. Всегда здесь. — Ты не обрабатываешь травмы, — раздосадованно обвинил мужчина, и Восьмой невежливо хихикнул. — Я прохожу плановые осмотры. На остальное у меня нет времени. Вы знаете. Он смотрел на свои покрытые сигаретными ожогами ладони и жевал щеку, пока чужая рука шарила по его спине. Еще немного, талия и живот, давление, проверка ротовой полости, волосы, шея… о, он совсем забыл лица забыл, голоса забыл но кое-что иногда всплывало на поверхность и писк в ушах все такой же отвратительный Вайсс посмотрел через плечо, его глаза странно заблестели. Он почти прильнул к навязчивым прикосновениям, но поймал полный презрения взгляд и остановил себя, растянув улыбку еще шире. Элиас строго-настрого запретил устраивать сцены: пригрозил самыми страшными карами, а челюсть все же следовало пожалеть. Жаль. Крис расстроился, конечно. Жаль. Он слишком сильно любил устраивать сцены. А еще слишком сильно любил улыбаться. Утро оставило его абсурдно веселым, взбудораженным и, хотя сам он не признался бы в этом даже себе — опустошенным. Пришлось докурить все оставшиеся сигареты, шагая вдоль бетонного забора. Пока легкие наполнялись дымом, что-то становилось очень маленьким и со щелчком вставало на место. Правильно… не… правильно, ничего не было правильным, и Восьмой зналзналзналЗНАЛ — Ты такой красивый, когда расстроенный. Он обернулся резко, сжал кулаки, но быстро расслабился. Посмотрел сверху вниз, осклабившись, и, длинно затягиваясь, промямлил: — Если будешь подкрадываться ко мне, однажды я расшибу тебе ебало, — эти слова звучали обещанием каждый раз, но никогда не исполнялись должным образом. — За своим бы последил сначала, умник. Пятьдесят Пятая потерла подбородок, намекая, и Вайсс неловко коснулся своего — темнеющих следов от цепких пальцев. Тяжело вздохнул и отмахнулся от девушки, как от надоедливой мухи. — Не еби мозги, — он щелчком отправил бычок куда-то в сторону и засунул руки в карманы, отгородился, закрылся. Пятьдесят Пятая подошла ближе, не опасаясь. — Хватит ворчать, — ее голос был каким-то сухим, и только Крис, наверное, мог заметить — надломленным. — Не у одного тебя трудный день. Мне тоже это все… не нравится. Она сложила руки на груди, такая недовольная и маленькая, макушкой едва доходящая Восьмому до линии плеч, и тот улыбнулся. Каждая его улыбка была искренней, на самом деле. — Ты искала меня? — Да. — Зачем? — Ты знаешь, зачем. — Пятьдесят Пятая фыркнула, опасно сверкая глазами. — Допустим, — капитан старался говорить снисходительно и нахально, но у него плохо получалось. — У меня уже все закончилось, но, хочешь, я подберу тот бычок… — Тебе двадцать два, — с легким отвращением прошипела девушка. — А ведешь себя на все десять. Неужели тебе правда нужно каждый раз объяснять..? — Я остановился в развитии, — он подмигнул и упер руки в бока, но тут же стал серьезным. — Нет, не нужно. Я понял. Пятьдесят Пятая взлохматила волосы и кивнула, радуясь, что наконец может закончить некомфортный разговор. — Не сейчас… пара дней? — Мы не можем, пока Они здесь. — Тогда подождем. Ты первее узнаешь, когда у командира появятся дела. — Да, — Восьмой почесал затылок, отворачиваясь. — Я… сообщу. Девушка развернулась и исчезла так же быстро, как появилась. Ее миниатюрную фигурку так легко было потерять из виду. Она всегда очень тихо ходила. * * * По представлениям Сары все было не так уж и плохо: брат больше не прихрамывал, как немощный старик, и мог ходить без какой-либо помощи. Его простуда отступала, как и нездоровое беспокойство перед новым местом. Жить в тихой квартире было всяко лучше существовать среди непредсказуемых военных. Проблема была лишь в том, что так не считал Ричард. — …вот, ну она и раскололась, — парень сцепил руки за спиной и склонил голову, но все равно выглядел недостаточно виноватым. Уэйнрайт стоял перед ним не навытяжку, но немного расслабившись, и со слегка приподнятой бровью слушал невнятные оправдания за разбитую прямо в раковине тарелку. Рич небрежно бросил ее туда, испугался, готов был переполошить весь дом, если бы сестра не остановила его… — …я правда нечаянно, — выдал Норт на одном дыхании и подошел, чтобы схватить Элиаса за руку, но тот обошел Ричарда, как препятствие, и принялся аккуратно складывать острые осколки на стол. Подпирающая косяк Сара следила за этим, давя ироничную ухмылку. — Рич, ты для этого попросился сюда? — она убрала за ухо прядь темных волос. — Чтобы все разрушить? — Сама как будто ничего не разбивала, — буркнул он хмуро, не зная, как подступиться к невозмутимому майору. Холодным поздним вечером он приносил еду уже во второй раз: консервы и пачки армейского печенья в маленьком свернутом пакете, несколько бутылок воды. Рич надеялся на нечто более вкусное и долго ругался, слезно умолял купить что-то другое в следующий раз, но и теперь Элиас принес то же самое, будто никогда не ел ничего лучше. Норт представлял, что эта случайно разбитая тарелка — карма военного. А тому было… все равно? Он не вел себя странно, хотя Ричард и пытался отыскать в тихом поведении проблеск того, что уже видел однажды: сломленность. Просачивающуюся сквозь трещины нервозность? В конце-концов, проблемы с начальством не сулили ничего хорошего, но Элиас словно вошел в режим абсолютного, пока еще не мертвого, но стремительно приближающегося к этому спокойствия, двигался иначе, говорил иначе, не реагировал на попытки Рича поговорить о самом важном — о чувствах, — и все время смотрел куда-то вниз, в пол. Иногда выглядывавшая из-под воротника рубашки болезненная рана, кажется, зажила, и спрашивать, в общем-то, было не о чем. Как Норт мог сформулировать свое беспокойство, если ни за что не получалось зацепиться? — Элиас, что с тобой? — решил не таиться парень, и Сара насмешливо фыркнула, услышав это. Он тяжело посмотрел на нее, призывая понять намек, и та, закатив глаза, ушла в коридор. «Точно подслушивает. Ну и пусть». — Только не игнорируй мои вопросы! — Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать, — майор выкинул осколки бывшей тарелки, ни единожды не порезавшись. — Как… все проходит? — Рич потоптался у стола и сделал шаг ближе. Он знал, что мог, после всех сказанных слов. Уэйнрайт смотрел на него как-то далеко, совсем не по-обычному пристально. Создавалось впечатление, что он пытался раствориться в воздухе, но синяки под его глазами были более чем реальными. Он пропадал неизвестно где вторую ночь, и Рич только отчасти верил в то, что из-за бесконечных проверок. — Долго еще все это будет продолжаться? — Несколько дней, — Элиас склонил голову к плечу и прикрыл глаза. — Я должен закончить с документами. — Тебя тоже… проверяют? — Ричард замялся, не зная, какое слово будет уместнее. — Конечно, — слегка раздраженно, будто это было очевидно, нахмурился майор. — Я отчитываюсь обо всех своих действиях. — Обо всех, да? — подбоченился Норт, но Уэйнрайт отвернулся, дернув щекой, и тот понял, что до того, как главная опасность минует, эту тему лучше не поднимать. Всего несколько дней, и потом… — Когда от тебя отстанут, ты же будешь приезжать чаще? — с надеждой спросил парень, все же приобняв военного за плечи. — Хотя бы на ночь. Это же твоя квартира! — Я… не могу, — негромко отозвался гурковец, и Рич недовольно цокнул языком. — У тебя не будет оправдания! В этом же нет ничего плохого! — Ричард, — Элиас выглядел так, словно последние несколько лет его терзала сильная головная боль. — Не отвлекай меня от работы, пожалуйста. Про это можно будет подумать позже. «Позже, всегда позже. В прошлый раз ты тоже так говорил», — Норт насупился, но промолчал, зная, насколько бессмысленным получится спор. Это было холодное прощание: Сара даже не вышла из комнаты. Уэйнрайт махнул рукой и слабо ответил на объятия, отказался ловить настойчивый взгляд Ричарда и ушел, напоследок снова приказав быть осторожнее. Рич некоторое время стоял у закрытой двери, размышляя, а после отправился к сестре, стараясь отогнать тревогу. Подушку и одеяло Элиас тоже достал, но кому-то все-равно пришлось бы спать на полу. Норты договорились, что будут делать это поочереди, пока не появится альтернатива, и в этот раз Ричарду, как выздоравливающему, было отдано право на кровать. Сара уже дремала, и парень чуть не наступил на ее ногу, не различая ничего в почти полной темноте: поздним вечером небо заволокло тучами. В полуприкрытое толстой занавеской окно просачивался белый, всевидящий свет. Небольшой прямоугольник стены, освещенный им, почти плавился, но, может, Ричарду просто привиделось. Он долго сидел, прислонившись к холодной стене, и смотрел в никуда. {} Чрезмерная бдительность, от которой ныли виски, тяжелые шаги, слишком громкие, на самом деле тихие звуки. Он точно держит все под контролем? Стоило Элиасу очутиться в машине, как он захлебнулся размеренным дыханием и уронил лоб на руль. Кое-как разжал зубы, открыл глаза, посмотрел на руки, странные руки, не-свои-руки: до сих пор испачканные темным цветом пальцы, засохшие под короткими ногтями чернила. Рваные шрамы, от которых тошнит. Это выматывало — вопросы, разговоры, вопросы, работа, разговоры, все сначала, в другом порядке, «воспитательные беседы», как Они называли это. Безмолвное согласие, бесконечное терпение. Он больше не мог быть таким, как раньше, физически не мог. Не после того, как Ричард сказал, что… Это глупо. Опасно. И Элиас устал. Ему казалось, что Они забираются к нему под кожу насекомыми, острыми иглами, снова и снова, пока от его самообладания ничего не останется. решил, что умнее? думал, что справишься? что тебя ждет в этот раз? истекать кровью в прошлый было не так уж и страшно расскажи им, расскажирасскажирасскажи Бардачок получилось открыть со второго раза: прозрачный пакетик оказался в дрожащих ладонях. Знакомые таблетки, яркие, едкие, и это обещало закончиться плохо, но ему было плевать. Так он будет лучше, продуктивнее справляться с задачами, и Они похвалят его. Прекратят задавать вопросы, снова посадят на короткий поводок с его собственной добровольной подачи. Уэйнрайт не строил иллюзии, не перебарщивал. Рационально избегал проблем и, может быть, в самом деле боялся. А это… очень походило на спасение. На смерть. Холодно и безмятежно, понятно и окончательно: когда шум утихал и яркие блики меркли, ощущение того, что кто-то сидел на заднем сиденье машины, исчезало, как и невыносимое желание обернуться. Только на самом краю зрения — маленький-маленький темный силуэт. И что-то, что нельзя было терпеть. Чьи-то удивительные слова. Ричарда? {}