Не(без)надёжен

* * * Ладони Элиаса не согревались, даже окруженные теплом чужих рук, будто покрывшееся инеем железо. Ричард мягко поглаживал шершавую кожу, с интересом наблюдая, как взгляд офицера затуманивался чем-то похожим на расслабленную усталость. Тихие вздохи выражали не страдание, но желание провалиться в сон прямо на месте. Их пальцы оставались переплетенными. Их. Пальцы. Рич поймал себя на том, что улыбается, как идиот, и сделал эту улыбку еще шире. Если хоть один его вечер не будет бесцельно потраченным в беспокойстве и кошмарах, то это — успех. Иногда Уэйнрайт чуть сжимал руку Норта, а, может, тому просто чудилось это проявление привязанности, но все же от нежности нельзя было спрятаться. Когда-то Элиас пугал холодным молчанием и непоколебимостью. А теперь он сидел рядом и, признавая беспомощность, позволял трогать себя. Разглядывать себя, свои шрамы — те, что лучше иного рассказывали о нечеловеческой стойкости. — Слушай, — пробормотал парень, заглядывая в лицо гурковца. — Этот шрам на… щеке. Откуда он? Элиас посмотрел на него из-под полуприкрытых век, чуть приподняв бровь. Он выглядел слегка удивленным, только и всего. — Если тебе некомфортно, можешь и не отвечать, — заверил его Ричард, вспомнив вдруг, что случалось, когда он пытался разузнать о болезненном прошлом раньше. Но в этот раз, как ни странно, майор лучше владел собой. Или просто погрузился в онемение, исчерпав до последней капли возможности психики. Скорее всего. Вероятно. — Осколок, — ему пришлось хрипло откашляться. Маленькие трещинки на сухих губах наполнились кровью. — Граната. Взорвалась слишком близко. — А… и сколько уже..? — Мне было семнадцать, — прервал военный и тут же застыл, вспоминая. — Я не уверен. Плохо помню. — Больно было? — зачем-то спросил Рич, через секунду осознал сказанное и вздрогнул. — Ой. В смысле… — Конечно, — отозвался с совершенно характерным для себя сарказмом Элиас, закатив глаза. — Что ты ожидаешь от меня услышать? — Я… просто волнуюсь за тебя. — Это бессмысленно. Прошло больше шести лет. — Ну и что? Ощущения наверняка не из приятных. — Терпимо. — Элли, — беспомощно хихикнул Ричард, покачав головой. — Ты невыносим. Уэйнрайт накрыл лицо свободной рукой, бормоча сквозь зубы что-то очень похожее на ругательства. Его пальцы сжали ладонь Рича так неожиданно и сильно, что тот чуть не вскрикнул. Его колено задело бедро гурковца, а щеки вдруг обожгло — близко, так близко. Эмоционально даже приятнее, чем физически: видеть приоткрывшую свои тайны душу Элиаса было сродни чуду. — Ты чего? — Норт помотал головой, недоуменно фыркая. — Чего пугаешь? — …не дол… жен… — половину ответа украл едва слышный шепот, но Элиас упрямо повторил, наказывая себя: — Я не должен говорить тебе все это. Я не должен… Ричард вздохнул, пережидая очередной приступ болезни, которая называлась не иначе, как «я запрещаю себе, потому что боюсь». Его поражало, с каким упорством, даже после озвученного вслух согласия, майор мог продолжать накручивать себя. Вот уж он-прошлый не подумал бы, ежась от слухов, что ходили про этого человека, что тот может быть таким паникером. — Так, — Норт серьезно нахмурился. — Объясни-ка, что тебя побеспокоило на этот раз? — Ничего. Ричард, это не… тебе не за чем знать. Я не могу… Принятие? Счастье? Уверенность? Элиас точно продолжил бы запинаться, намереваясь в момент слабости разрушить весь тот прогресс, к которому они вместе пришли через море боли. Но Рич не спорил — лишь слушал, становясь все угрюмее. И, когда глупая речь подходила к кульминации, внезапно подался вперед: обнял гурковца за шею, ухмыльнулся. Поцеловал в лоб, превратив обычную тишину в оглушающую. Уэйнрайт оборвал себя на полуслове, сжав кулаки на коленях. Его убийственно-осуждающий взгляд заставил парня расхохотаться. — Я уже говорил тебе раз сто двадцать, ничего не случится. Дай мне шанс, Элли. Ты пообещал, что подумаешь! Лицо майора выражало весь спектр сожаления о том, что он имел глупость дать это обещание. Он, конечно, остался на ночь, но вновь заперся в комнате, будто то, что он скрывал, было слишком ужасным. Сара смотрела на брата косо, не решаясь задать тот вопрос, который уже долгое время мучил ее, но и Рич, замечая ее странный взгляд, с опаской уходил от разговора. Очевидно, она все видела. Наблюдала долгое время и делала выводы: почему-то сказать ей о том, что происходило на самом деле, оказалось чертовски сложно. От этих мыслей Норту становилось… стыдно? Он хотел бы правдиво утверждать, что победил все предрассудки и страхи в своей голове, но все еще не мог представить, как отреагировала бы сестра. Ее поведение не выражало ни одной положительной эмоции по поводу того, что происходило. Из-за чего, интересно? Синяки под глазами выглядели ужасно, да и подобные эмоциональные качели не приносили ничего приятного, но недосып и боль в голове стоили того, чтобы увидеть заспанного, очаровательного Элиаса, трущего глаза кулаками. Он вставал даже не на рассвете, а еще раньше — неслышной поступью шел на кухню и заваривал себе отвратительный кофе из армейских сухпайков. Ричард глупо заулыбался, когда увидел его встрепанные, торчащие в разные стороны волосы и хмурое лицо. Да, это стоило того. Все происходило именно так, как должно было. Новым утром на мир опустился душный туман, окрашенный в оранжевый прячущимся за грязными рваными облаками солнцем. Его словно можно было потрогать, и от этого кружилась голова. Окно было открыто. Элиас открыл? Плотные занавески едва поддавались порывам ветра. Гурковец стоял с кружкой в руке, уже в одежде: в мятой рубашке, в таких же мятых брюках. Ресницы трепетали, из-под закатанных рукавов выглядывали старые рубцы. Ричард шмыгнул носом и уперся плечом в стену, ощущая, что ноги ослабли. Ему захотелось… домой. — Ты всегда встаешь так рано? — голос звучал тихо, почему-то смиренно. — Конечно, — майор тут же попытался принять презентабельный вид, но у него ничего не вышло. — Это моя обязанность. — М, — Норт скептически хмыкнул и подошел, подавляя желание наброситься на военного со спины и заключить того в объятия. Элиасу не понравилось бы, он чувствовал. — Ты многое теряешь. Надо тебе хоть раз проснуться в обед… — Ричард, — Уэйнрайт поставил кружку с громким стуком и потер переносицу. — Не важно. Я уйду через… полчаса. — Вот они тебя тиранят, — недовольно пробубнил парень. — Это бессмысленно. Неужели твое начальство не видит, как тебе плохо? Это Элиасу тоже не понравилось. В один миг его словно бы выражающий что-то взгляд потерял блеск, и по одному лишь гордо вскинутому подбородку можно было понять, что разговор следовало закончить. — Мое состояние — норма. Они знают пределы моей выносливости. — Судя по всему, не особо. — Это не оправдание невыполнению приказа. Рич уставился на гурковца неодобрительно, даже злобно. Подобные слова задевали больше, чем должны были. Ну, да, Элиас не очень-то беспокоился о собственном самочувствии. Почему о его самочувствии так сильно беспокоился Ричард? — Любого приказа? — Любого приказа. — Да что ж там тебе такое говорят, что ты… — Если хочешь обвинять меня в том, что я не соблюдаю режим, сначала начни соблюдать свой. Норт оскалился. Майор, снова ощутив превосходство, поправил воротник рубашки и направился в комнату твердым, едва не чеканным шагом. Рич топтался на месте почти десять минут, пытаясь придумать достойный ответ колкости, но в голову так ничего и не пришло. Уэйнрайт надевал ремень, когда парень все же вышел в коридор проводить его. Можно было бы, наверное, задохнуться о того, насколько сильно он его затягивал, но Элиас, кажется, не видел никаких неудобств. — И еще, — уже схватившись за ручку, но остановившись в последний момент, абсолютно серьезно начал командир «мертвецов». — Ты слишком громкий. Веди себя тише. Мои старания по обеспечению вашей безопасности не будут иметь значения, если ты будешь продолжать делать все, чтобы тебя услышали соседи. — О, — Рич немного опешил, сложив руки на груди. — И что же ты предлагаешь? — Перестать вести себя, как неуравновешенный ребенок, например, — негромко и совершенно буднично отозвался Элиас, отпирая дверь. После его ухода прохладная аура разочарования еще долго посылала по коже мурашки. «Как он мог понравиться мне? Урод», — Ричард взлохматил волосы и спрятал лицо в ладонях. Он все никак не мог привыкнуть к этим ненавязчивым оскорблениям. * * * Оранжевый рассвет. Красивый рассвет. Тридцать Девятый думал, что его вырвет, если он посмотрит на это небо еще хоть раз. Больно. По-настоящему больно. Ожоги горят и чешутся, щелк-щелк-щелк пока подушечки пальцев не сотрутся в кровь, мысли превращаются в кашу, щелк-щелк-щелк и это единственное, что важно, щелк-щелк-щелк пока он умирал… — Может, выпьешь? — голос такой громкий, голос Сотого, и Рейн ударил по руке, что протягивала ему горсть таблеток. Они разлетелись по полу, разорвав барабанные перепонки, словно десятки взрывов. — Убериубериубери отъебись от меня! — пальцы медика вцепились в руку солдата, силой окоченевшего трупа сдавили запястье. — Ты снова резко реагируешь, это плохо. Расскажешь командиру… — Нет! Не-е-ет… — …попозже, — Сотый почесал то место, где должна была быть бровь, но отстраниться не попытался. — Он должен знать. Ты и сам понимаешь. Рейн очень хорошо понимал, но ни грамма облегчения это не приносило. Командир должен знать, хотя, наверное, уже знает. Иногда, в самые темные моменты, Тридцать Девятому хотелось, чтобы тот умер. Погиб, подох, как чертова собака. Но это тоже не принесло бы облегчение. Сотый наблюдал за ним, трясущимся, некоторое время, а потом снова заговорил: — Ты так и не отпустил. Что тебя волнует? До сих пор. На улице достаточно холодно, — Рейн не чувствовал этого. Он смотрел в лицо человека, в то лицо, которое лично зашивал. В горле сделалось сухо, как в пустыне. — Я… не помню. Я оставил ее там… я… Истерику сложно контролировать, остановить — невозможно. Сотый точно не смог бы. Оранжевый напоминал… об огне. О всех тех рассветах, что были встречены на огромном, бесконечном поле. Нет. Тридцать Девятый в жизни не найдет то место опять. Нет. Он не хотел искать — боялся до смерти… увидеть там кого-то живого. Кого-то, кого он бросил. — Там кто-то шевелится! — Замолчите все! — громкий вскрик, ропот. — Эй! Не двигайся, а то выстрелю! Почему металл такой горячий? Солнце нагрело? Что надо делать в таких ситуациях? Поднимать руки? Он видел, как так делали. Он видел, как тем, кто так делал, простреливали головы. Вылазить из тени обломков не хочется. Приходится. А то можно закончить так же, как все, кого он знал, а у него есть цель. Ответственность. Серо-зеленая форма, оружие. Такие страшные, угрожающие люди шарахаются от него, когда он приближается. Он не понимает, почему. Наверное, дело в грязи и крови. В запахе. Он не замечает, уже привыкший, но гнилостный аромат витает вокруг него, как отрава. Они спрашивают. Он помнит, как его зовут. Не помнит фамилию. Почему-то смотрит прямо в направленное на него дуло без страха. Ему не нужно уходить, ему нужно вернуться, но кто-то тянет за руку — красный крест на рукаве. Тянет прочь, прочь, прочь от пропахшего смертью мусора, когда-то бывшего самолетом. Смешно. Очень смешно — Рейн смеялся, пока Сотый не дал ему пощечину, достаточно сильную, чтобы в шее что-то хрустнуло. Это глупо. Он не смог бы найти в том месте никого живого, потому что с самого начала жив был он один. Сколько это продолжалось, интересно? Сколько недель? Достаточно много дней, чтобы сгнившие ткани маленького тела пачкали пальцы, как кашица, а в почерневшую кожу въелись тысячи личинок… Всхлипы звучали жалко, ничем не сдерживаемые. Сотый старался дышать как можно тише, обнимая Тридцать Девятого. Вместе со слезами из накрытых пеленой ужасных воспоминаний глаз того исчезало и желание жить. Кнопка-измеритель аэротермометра щелкала тогда, в самолете. Щелкала сейчас, в голове. А Рейн беспомощно повторял, как всегда.