Не(без)надёжен

Небо голубое, мягкое. Солнце куда-то спряталось, а, может, его и вовсе не было. В воздухе витала непрогретая прохлада, но порывы ветра несли тепло от ближайшего заведенного грузовика. В землю впиталась бензиновая лужа: кто-то громко ругался из-за пробитого бензобака. Потерявшая чувствительность кожа на руках почему-то чесаласьчесаласьчесалась — …если так будет легче. Ты такой оптимистичный, просто лечь и умереть! — Хватит, это не повод для шуток. Я раздражен и разочарован, вот и все. — Может, напуган? — Может. Не твое дело. Блять! — восклицание заставило запаниковать на секунду, а потом все внимание обратилось на него, пара знакомых, колючих глаз нашла его глаза… — Хули ты стоишь?! Давай сюда! Вмиг бинт оказался вырван из цепких пальцев, и Рейн только недоуменно, заторможенно моргнул. Он смотрел на тело… нет, пока еще на живого человека, отчаянно дергающегося в диком страдании, на его окровавленное, гнилое лицо, и с трудом продолжал дышать. Он был… очарован. Что-то в поведении тех, кто боялся умирать, до сих пор завораживало его. Боль заставляла терять контроль, потеря контроля — кричать, что есть мочи. В такие моменты нужно было сочувствовать, но Рейн, вопреки всему, радовался. Кричит — значит, жив. Пока что. Это лучше, чем… чемчемчемчемчем не важно. Он приходил в ужас от мыслей о том, что однажды снова ошибется и перепутает мертвеца с живым человеком. Это… нервировало. Так не должно было быть. Разлагающийся и невыносимо воняющий на жаре труп младенца до сих пор снится ему. Так тоже не должно было быть — Ножницы, быстро! Дай мне ножницы! Рейн уже привык и знал, что нужно делать. Он подал то, что попросили, почти не задумываясь: его глаза внимательно разглядывали медика, следили за его резкими, но точными движениями. Раненый постепенно успокоился, расслабился. Рейн почувствовал иррациональный страх и подавил желание ткнуть обгоревшее тело… он не мог так поступать. Кто-то уже говорил ему нечто подобное, учил, как себя вести. Так странно. Из восьми лет воспоминаний большая часть превратилась в невнятное месиво. — Ты все время недоволен чем-то, — сидевший рядом на раскладном стуле мужчина продолжил прерванный разговор. — То они делают не так, это. Так и валил бы в свой отпуск, тебе он уже месяца четыре как полагается. Получил звание, так и уехал бы сразу, чего людям мозги ебать. — На том свете отдохну, — как-то самоуничижительно пошутил военврач, кинув косой взгляд на застывшего столбом мальчика. — Вон, стоит. Ни документов, нихера… и недоволен я по достаточно веской причине, смею предположить. — Это не повод… — Еще какой повод! — он растер кровь между пальцами, кривясь. Рейн тоже скривился и зло посмотрел на мужчину. — То, что тут творится, придется разгребать годами! Кто решил, что это хорошая стратегия?! — Тот, кто разбирается в стратегии, — военный скрестил руки на груди. — Не тебе волноваться об этом. — Мне лечить тех, кого мы находим! Мне не спать неделями! Нам всем думать, что делать с землей, на которой нихуя не осталось! — В каждом населенном пункте могут прятаться диверсанты. — Превентивный удар, значит, да? — Да. — Что ж, — медик фыркнул, нахмурившись. — Я рад, что ты не видишь в этом никакой проблемы. — Проблема в том, что идет война, и нам приходится поступаться принципами, чтобы… — Вот результат твоего морального падения! Рейн втянул голову в плечи, когда в его сторону указали пальцем. Он ненавидел споры взрослых, выяснения отношений на повышенных тонах. Это казалось бессмысленным. Половина слов пролетело мимо ушей — мозг отказался концентрироваться на их смысле, на происходящем вокруг… Где-то что-то потрескивало. Тихо тлело. В темноте искорки вспыхивали ярче, но сейчас утро, да? Утро, да? До темноты еще долго, да? — Мы уже говорили об этом, ну-ка прекрати, — Рейн и видел, и ощущал, как его пальцы накрывали чужие ладони, но не понимал, почему все вдруг стало таким далеким. Словно он падает в пропасть. Все теряет заново. Пытается выдернуть руку, но ему не удается услышать нужный звук. щелк-щелк-щелк Этот странный человек. Почему он всегда останавливает, дает подзатыльники? Неужели это так плохо — пытаться успокоиться? Зачем ему делать это? Заботиться о нем. Хм. Все, кто заботился о нем, превратились в пепел. Воспоминания ничем не отличаются от людей. — Я… не могу… — Все ты можешь. С трупом таскаться по лесам тебе было легко, а перестать, твою мать, щелкать стало для тебя непосильной задачей? Рейн поджал губы и приготовился расплакаться. Медик тяжело вздохнул и закатил глаза. Это обижало: циничность, язвительность, грубые шутки. С ним обыло чень трудно общаться. Тишина окутала все естественно, никого не потревожив. Вокруг как-то очень стремительно не стало людей. Полный суетливой жизни лагерь заменило безжизненное поле. По щеке мужчины, будто слеза, потекла бордовая капля. он не хотел смотреть ОН НЕ ХОТЕЛ все равно не мог отвести взгляд Лицо выглядело ужасно. От него почти ничего не осталось. Огромная дыра зияла в черепе. Некоторые пули так умели. Рейн знал, когда переворачивал тело. Когда понимал, что оно — мертвое. — Я не… я не… — Э, подъем. Рейн не встал. После кошмара холодная земля показалась ему самой удобной постелью в целом мире. Он хотел было перевернуться на другой бок и снова провалиться туда, в одновременно худшее и лучшее время своей жизни, но в его живот впечатался локоть лежащего рядом. Тридцать Девятый вскрикнул и зашипел, сворачиваясь в позу эмбриона: — С-сссука… зачем же так..? — Поднимайся. Приказа не помнишь? Тебе нужно за ранеными следить. — За… ранеными? — Рейн, щурясь, неловко огляделся. Ему на лицо посыпалась земля, когда он неудачно задел рукой стенку наспех вырытого окопа. — Еще так ра-а-ано. Я до четырех не спал… — Давай-давай, все равно будем уходить через пару часов. Обеспечь больным комфортное путешествие. Наконец придя в себя, Тридцать Девятый осознал, что разговаривает с Сотым, и повернулся к нему: тот полусидел, надвинув на глаза каску, и вертел что-то в руках. Какой-то бесполезный мусор… Рейн опомнился и щелкнул, ощущая зуд в затылке. — Как будто в нашем отряде больше медиков нет… — Так захотел командир, ты знаешь. У тебя больше всего опыта. Солдат криво улыбнулся и встал во весь рост, потягиваясь. Рейн тоже улыбался, наблюдая за ним: Сотый нравился ему. Один из немногих, он не обращал внимание на нервные тики. Воспринимал все с такой невозмутимостью, будто видел будущее и знал, что ничего ужасного его не ждет. И смотрел прямо в душу светло-голубыми глазами. Они совсем не походили на глаза Уэйнрайта. Они точно сияли в темноте — нежным, спокойным свечением. — Удачи. — Себе пожелай. Я и так справлюсь. Промерзшие конечности неприятно болели, пока Рейн плелся к месту импровизированного полевого госпиталя, спросонья натыкаясь на редкие деревья. Двенадцать человек выбыли из строя… на время. Ни одного погибшего за полгода — благодаря их собственному мастерству или умелым действиям Элиаса? Что-что, а командовать у него всегда получалось отлично. Он сидел тут же, в некотором отдалении ото всех, на стволе сломанного во время обстрела дерева: аккуратно чертил в своей карте, изредка покусывая кончик короткого карандаша. Стоило ему заметить Тридцать Девятого, как он сейчас же отложил дело, занимавшее его, в сторону, и, вытянув ногу, закатал штанину. Рейн подошел и опустился на одно колено, собираясь с мыслями. Командиру тоже нужна была помощь. Пуля не задела кость, разорвав только мягкие ткани, и прошла насквозь чуть выше колена. Бинт не съехал и не развязался, — Уэйнрайт, несмотря ни на что, был самым послушным и ответственным пациентом. Он даже не кричал. Рейн очень удивился, когда днем ранее командир подошел и сообщил о ранении. Четыре часа прошло с момента его получения. Все это время непрерывного бега по пересеченной местности Элиас и виду не подавал, что ему больно. Только выглядел чуть бледнее обычного, вот и все. Страшно было подумать, насколько высок его болевой порог, если… «Страшно подумать, насколько высоким Они его сделали». — Заражения нет. Нога не немеет, я могу ей шевелить. Кровопотеря небольшая, — прежде, чем Тридцать Девятый смог бы задать хоть один вопрос, Уэйнрайт уже ответил на все, что крутилось в его голове. — Как скажешь, — немного раздраженно покачал головой медик, меняя бинт дрожащими руками. Иногда ему приходилось прерываться, — когда тик становился совсем невыносимым. Серия щелчков укрощала тревогу… до следующего раза. Элиас следил внимательно, как если бы давал оценку каждому движению. Рейн помнил, что он говорил. Как он говорил. Бесполезный. Опасный. Намеренно притворяющийся больным больше, чем есть на самом деле. Слова Нулевого жалили в самое уязвимое место, сказанные тихим, уверенным голосом. Возможно… они были правдивыми? Со стороны виднее. — Ты закончил? — холодхолодхолод ползет по венам, почему он так похож на Них? Отвратительно. — Так точно. — Позаботься о других. — Так точно. Элиас встал и только слегка вздрогнул, когда едва не упал на подкосившихся ногах. Он устал, все это понимали. Настолько устал, что мог так и заснуть сидя, или стоя, облокотившись на плечо везде следующего за ним Восьмого. Синяки под его глазами казались черными провалами, но… Он каким-то образом держался, мыслил последовательно и говорил внятно. Подозрение падало на специальные препараты, но никто не решался спросить. Хуже Рейну было только однажды. Дикое непринятие поднималось в нем, как волна, стоило приблизиться к командиру. Долженбытьмертвдолженбытьмертв он должен быть мертв. Мозг отказывался воспринимать Элиаса все еще живым человеком. Вся эта безэмоциональность, та самая интонация в каждой фразе, от которой по спине бежали мурашки. Ничего не выражающее, как у трупа, нездоровое лицо. Больше, чем войны, неконтролируемых нервных тиков и чувства ответственности Рейн боялся мертвецов. Живых мертвецов. А один из них почему-то командовал им. щелк-щелк-щелк Командир — не живой мертвец Всего лишь Бесчеловечный монстр Почему никто не обращал внимание? Сколько крови у него на руках. Это не могло продолжаться долго, но все равно почти стало идиллией, хотя Тридцать Девятый не хотел обманывать себя. День за днем. Нет потерь. Все же удача была нужна вовсе не ему. — Райли! Ра-айли! Сегодня утром они вместе спали в окопе. А теперь от прежнего Сотого почти ничего не осталось. Рейн не видел зрелища более ужасного, чем судорожно дергающиеся руки, ищущие что-то на превратившемся в кусок изрезанного мяса лице. Они вытащили его, вместе раздвигая покореженное железо, и бросили на дорогу, потому что одежда все еще тлела. Тридцать Девятый не смог взять медицинскую сумку с инструментами, так обессилели его пальцы. — Мы все сделаем. Ты… слышишь? Я сделаю. Я… Сотый не слышал, полностью оглушенный, а Рейн не мог ничего сделать. Его мысли танцующе убегали, мешали действовать, сломанный мозг вспомнил что-то и подчинил себе. щелк-щелк-щелк щелк-щелк-щелк Уэйнрайт смотрел сверху вниз, высоко подняв подбородок. На мгновение его плечи опустились, словно от нестерпимой тяжести, а потом пистолет оказался направлен на раненого. — Он не выживет. Никто не спорил. Восьмой ухмылялся. Рейн кричал в бессилии. — Это не смертельно! Нужно время и швы… — Нерационально. Слишком затратно. — Мы не можем потерять еще одного! Наверное, Элиас побоялся выговора от начальства. Когда кто-то из его подчиненных погибал, ему сильно доставалось. До сих пор ушло двадцать человек, и к ним мог добавиться еще один, если бы Сотый каким-то чудом не выкарабкался. Благодаря выносливости. Желанию жить? Рейну никогда не было так сложно держать в руках длинную иглу. Тики доходили до того, что он не спал ночами, раздражал всех на марше, не мог помочь, когда требовалось, и медленно сходил с ума. Тогда он понял, что ему нужно избавиться от этого отголоска прошлого. Тогда же узнал, каков командир на самом деле. О, он так часто просил. Ему нужно было разрешение — не только из реальной необходимости, но и психологически, — пожаловаться на свое состояние. На кошмары. На чувство отстраненности и потерянности. Ведь Они могли бы помочь? Исправить его, пусть жестоко и грубо, разорвав на части и склеив заново. Ведь Они всегда знали, что будет лучшим вариантом для совершенно особенных солдат. Он больше не мог, согласился бы на что угодно. Но руки Элиаса оставались пугающе ледяными на его шее. — Если ты не справишься с этим сам, бесполезный идиот, ты станешь для отряда обузой. — Они не будут разбираться с этим. Как ты не понимаешь? Хочешь сам признаться в своей недееспособности? — Когда ты закроешь рот и начнешь делать свою работу, я подумаю, что ты поумнел. — Не смей перечить мне, Рейн. Я приказываю. Ты выполняешь. Его любимая фраза, и злость на нее бесконечна. У Тридцать Девятого забрали возможность найти покой, и он не собирался забывать. Не собирался слушать. Не то чтобы он направлял в спину Уэйнрайта оружие, пока никто не видел. Он не сделал бы так, нет, однако плохие пожелания и проклятия наполняли голову. Ни один из «мертвецов» не желал думать об этом, но, говоря по правде, все они заслуживали одинаковой участи.