Не(без)надёжен

* * * Четвертая привыкла доверять своей внимательности, и потому почти никогда не сомневалась. Но командир выглядел подавленно. Тут ее подводили и зрение, и уверенность. Она не помнила, когда в последний раз видела это выражение лица. Давно… Раньше Уэйнрайт смотрел так на раненых, на убитых. Иногда на своих подчиненных, думая, что никто не замечает, но потом из мира начали исчезать краски, и больше не было Элиаса, выросшего вместе с ними, помнящего имя каждого. Остался только Нулевой. — Как проходят тренировки? Холодный, жуткий Нулевой, который не позволял себе выглядеть слабым, никогда и нигде. Сомнения — слабость, горе, желания, усталость, любые проявления эмоций. Нулевой не должен смотреть так, словно у него прямо из рук вырвали самое дорогое. С этими блестящими светлыми глазами и несчастно надломленными бровями… Нормально, командир. Нулевой не должен неловко отводить взгляд, тяжело вздыхая. — Хорошо. Я… — …не знаю, что делать. Я просто не знаю… Удивительно, насколько умным и глупым он мог быть одновременно. На листе десятки положительных характеристик, но в реальности — не гениальный стратег, а кто-то настолько неуверенный и разбитый, что и шагу без инструкции сделать не может. Айша была уверена, что это что-то нездоровое. Не все пережили, но все пошли дальше, приспособились к тяжелой жизни. Держались друг за друга, отгораживаясь от мира. А самая важная часть их отряда — мозг и планирование, — до сих пор надрывно плакала по ночам. — …так больно. Я не смогу… И не только по ночам. Элиаса наказывали за это, все знали. Потому и молчали — солдатская солидарность. Но они всего лишь дети, никому даже пятнадцати нет. Только Элиасу, он самый старший. По крайней мере, по дате рождения… — Прости, Элиас. Это твое любимое выражение? — Четвертая не хотела задевать его, но у нее все равно получалось. — Мы не Они. Но ты командир. Ты обязан… Никто не будет уважать тебя, сказала она тогда. Никто не пойдет за тобой, если ты не изменишься. Это было правдой. А потом все изменилось. Она думала, что Они сломают Элиаса и заставят его вести себя правильно, но в этом не было необходимости. Он сломал себя сам. — Я буду ждать отчет, — майор расправил плечи и посмотрел куда-то поверх девушки, его странно потухший взгляд сосредоточенно сфокусировался. Равнодушный и такой стойкий на вид, он совсем не походил на себя-настоящего. Мало кто помнил. Сделаем к вечеру. Сообщать об утомляющей рутине лично вовсе не обязательно. Создавалось впечатление, что Уэйнрайт тянул время, спешно набираясь смелости для… — Это тебе, — он протянул судорожно зажатую пальцами бумажку. Айша приняла ее, и тот опустил вмиг потерявшую всю силу руку. Постоял немного, смотря себе под ноги, развернулся и пошел, поправляя широкий ремень на поясе. Четвертая недоуменно хмыкнула, развернула лист и прочла написанное. Из ее горла вырвалось булькающее, хриплое хихиканье. «Я знаю, ты беспокоишься. У меня все хорошо. Извини, что для связи использую твоего командира, но иначе никак, да и он согласился помочь… …надеюсь, мы еще увидимся. Думаю попросить Уэйнрайта об этом. Мне нужно спросить у тебя кое-что, а еще рассказать, пока не забыла… …некоторые вещи волнуют меня, но все под контролем. Скоро придет письмо и мы со всем разберемся… …Уэйнрайт точно прочитает это, поэтому не буду писать ничего, что могло бы его разозлить. В последнее время он нервничает… Спасибо, что помнишь. Удачи!» * * * Элиасу будто было невыносимо видеть окна закрытыми, и мало того, что он продолжал открывать их все до единого, так, что на пол невозможно было встать, не покрывшись инеем, так еще и происходило это, как оказалось, не только ранним утром. Иногда задолго до него — если безумному полуночнику приспичит пошататься по квартире в полной темноте. Ричард, мудро осознавая собственные привычки и готовясь мириться с чужими, чуть не лишился этого желания, однажды внезапно натолкнувшись на Уэйнрайта в коридоре, как на призрака. И у майора еще хватило наглости, чтобы раздражаться: видите ли, визгливый крик у Рича получился чересчур громким. А что он мог поделать? Что-то изменилось… после того поцелуя. В который раз перевернулись правила игры, отразились зеркально, и Элиас перестал пускать в свою комнату, в свою душу. Просто взял и закрылся снова, словно не было долгих месяцев желания и ужасной, но общей истории сближения. Ричард расчесывал запястья, игнорируя вразумления сестры, дергал себя за волосы и бился лбом об стол, сидя за очередным размышлением. Что он сделал не так? Как теперь все исправить? Если с чем и сравнивать майора, так это с минным полем. Шаг не в ту сторону — и все схлопнется в мерзлой, вмиг ставшей чужой радужке безразличных глаз… Так продолжалось некоторое время. Все равно делать нечего: ждать письма, страдать от неопределенности и толком не начавшихся, но уже почти разрушенных отношений. Рич больше не просился на прогулки, не пытался завести разговор и не хватал гурковца за руки. Подходил иногда к запертой изнутри двери комнаты Элиаса и грустно вздыхал, решая, стукнуть по ней пару раз кулаком или оставить в покое. Ему не хотелось оставлять Уэйнрайта одного — после того, что так напугало в прошлый раз, во время первого практически взаимного проявления привязанности. Это славное «Спокойной ночи», сказанное таким тоном… горький привкус во рту. Как будто кто-то вскрылся прямо на глазах и испачкал все красным. Отвратительные ассоциации. Тогда Норт еще целый день ходил пришибленным, наблюдая за спокойным, как штиль, военным, и не мог понять, кого опасался сильнее — его или себя. Снова подобраться ближе, поговорить хотелось, но не представлялось возможным. До определенного момента. холоднохолоднохолодно Озноб заставил проснуться, разозлил и поднял на ноги. У Ричарда онемели все пальцы, болели горло и голова — не хватало еще простуды. В этот раз спящей на диване Саре повезло больше, она укрылась одеялом с головой, ну а ее брату пришлось разбираться с тем, что его разбудило. Могильный холод едва ощутимым слоем стелился по полу и посылал по коже мурашки. — Да как же заебало, блять, — парень тихо ругался, натягивая носки. Кое-кто опять забыл, что живет не один, и что не всем нравится спать при температуре ниже нуля. Источник проблем находился в недоступной комнате, и это так взбесило Рича, что он треснул кулаком об стену, о собственное колено и зашипел от боли. Надеясь разбудить или, скорее, привлечь внимание того, кто внутри, он резко дернул ручку и с удивлением обнаружил, что дверь вовсе не заперта. Наверное, Элиас возмутился бы такому бесцеремонному нарушению его границ, но Ричард сделал шаг вперед и замер: окно было открыто настежь, необычно сильный ветер трепал занавески, залетал в помещение порывами, не ощущая преграды. На фоне яркого белого света прожектора темный силуэт размывался. Гурковец сидел на подоконнике вполоборота и вглядывался в ночь. В форменных штанах, в одной рубашке. — …Элли? — Норт неуверенно переступил с ноги на ногу, однако, когда понял, что ответа не дождется, быстрыми шагами подошел сам. — Ты что, дурак?! Он коснулся голого плеча и вздрогнул — кожа ощущалась совершенно ледяной. Элиас не двигался, пока Рич ругался, закрывал окно и пытался дернуть его в сторону кровати: смотрел перед собой пусто и мрачно, как если бы получил похоронку. — Что ты творишь?! Совсем крыша поехала, Элиас?! Ричард старался шептать, чтобы не разбудить сестру — казалось, майор не захотел бы видеть ее любопытства. Он матерился сквозь зубы и дрожал от негодования. Только через мгновение понял, что дрожал не он, а Уэйнрайт, просидевший на подоконнике несколько часов. Тот продолжал молчать, сжимая губы в тонкую линию, но его колотило так, что Рич, едва они сели на кровать, решительно обнял его. — Все хорошо, — уговаривал, пряча надломы в голосе. — Ну и зачем ты так, а? — Я думал, — постепенно майор расслаблялся, позволял обнимать себя и даже прижимался в ответ, греясь чужим теплом. Его плечи опускались, спина горбилась все сильнее. — О чем?! — Это тебя не касается. — Вроде это ты должен доставать меня нравоучениями, нет? Странно напоминать тебе про воспаление легких или еще чего… — Мой организм достаточно закален, чтобы этого не произошло. Ричард тихо застонал и закатил глаза. — Прости, — неожиданно попросил Элиас, жмурясь. — Если тебя это разбудило. Я не хотел. — А, по-моему, очень даже хотел, — Рич быстро затих, почувствовав, как моментально напрягся гурковец. — Если б я не пришел, ты сидел бы так до утра? — Да. — Ну, здорово. Ты вообще перестал со мной разговаривать. И что же такого неважного… — Я думал. О нас. Парень запнулся и как-то по-новому посмотрел в скрытое полутьмой лицо Уэйнрайта. Он выглядел несчастным и смирившимся с катастрофой. — И… что? Элиас чуть помотал головой и отвернулся, показывая, что отвечать не собирается. Разговор окончен, занавес. Рич вздохнул и уперся головой в его плечо, устало прикрыв глаза. На легкое поглаживание по бедру военный никак не реагировал, поэтому тот поднял голову, сразу ловя внимательный взгляд. Не безразличный — ожидающий. Предупреждающий. Так близко, очень близко, стоит двинуться, и это снова превратится в неловкое подобие поцелуя. Этого гурковец и ожидал, и предупреждал не пытаться, понял вдруг Рич. Понял и подавил желание сдавленно зашипеть. Ему не оставалось ничего, кроме как уйти в свою комнату, сгорая от тоски. Он так и не смог заснуть. Элиас, наверное, тоже. День за днем, день за днем. Видимо, майор принципиально не хотел появляться перед своими гостями в обычной, домашней одежде. Может, ее и не было? Сколько времени прошло, а он все так же ходил в рубашках — потом весь взъерошенный после сна безуспешно расправлял их, недовольно поджимая губы, и в итоге оставлял на спинке стула, меняя на новые, чистые и отглаженные. Их у Элиаса оказался целый шкаф. Целый шкаф. Одинаковой. Одежды. Рич посмеялся бы, не будь это так грустно. Кажется, те слова про незнание любимого цвета все же не были шуткой. Он твердил, что занят работой. Любимая отговорка больше не действовала на Норта, и тот варился заживо в своей ядовитой злости каждый раз, когда гурковец начинал наряжаться в форму. Как по будильнику, в определенную минуту определенного часа, унылое расписание пустой жизни. Что-то упрямый Уэйнрайт все же надумал «про них», потому что вел себя так, словно ничего не произошло. Знакомая тактика. Осталось понять, что стало проблемой в этот раз. Всего-то. «Ты обещал себе, что будешь терпеливым. Ради него. Бывало и похуже, правда?» Серебряный череп усеивали маленькие щербинки, — Ричард только сейчас заметил. Элиас молчаливо разрешал брать свою фуражку, вообще ко многому подпускал, несмотря на деланную отстраненность. В карманах кителя никогда ничего не пряталось, а кобура всегда пустовала: Рич подозревал, что оружие хранится в более надежном месте. В комнате его хозяина. Под подушкой. Почему-то мысль проверить не приходила раньше, но очевидная догадка даже не удивляла. Иной раз голубые глаза смотрели прямо, пристально. В упор, если рискнуть приблизиться. Элиас продолжал молчать, но следил, как снайпер, и то ли выжидал момент, то ли никак не решался на задуманное. В конце концов терпение не выдержало у того, кто не отличался им с детства, и Рич, в очередной раз услышав в тихой квартире полуночные шорохи, набрался смелости разобраться в ситуации. Коридор освещала лишь узкая полоска искусственного света, что просачивалась из незакрытой комнаты Уэйнрайта. Тот, странно подпирая плечом стену, стоял и не шевелился. Обернулся лишь тогда, когда Ричард сделал неосторожный, громкий шаг, но выражение бледного лица все равно было не разглядеть. — Чего не спишь? — прошелестел Норт, оглядываясь на свернувшуюся на полу в клубок сестру. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и пошел навстречу главной беде своей жизни. — Думаю, — универсальный ответ, усталые нотки в голосе. — Опять о нас? — О планах на завтра. — Считаешь, я не слышу, как ты тут бродишь? Каждую ночь, — каждый шаг все ближе к цели. — Тебе так необходимо составлять планы за два часа до рассвета? — Да, — настойчиво подтвердил Элиас, но так и не сдвинулся с места. Рич давно уяснил, что добиться от бескомпромиссного военного ответов можно, только приперев того к стенке. — Ну хватит, Элли, я вроде говорил тебе. Про то, что люблю тебя, и все такое… — начинать с главного было или отличной, или ужаснейшей идеей: гурковец дернулся, как от пощечины, и принялся надевать на себя непробиваемую броню «не понимаю, о чем ты, проблема в тебе, а не во мне». Во всяком случае, реакция была очевидной. Значит, безразличие в самом деле не при чем. — Скажи мне, что я сделал не так. Разве я много прошу? — Нет, Ричард, — вздох, на мгновение показавшаяся дрожь в пальцах. — Дело не в этом. Это неважно. — Да я понял, — отмахнулся, как от надоедливой мухи, парень. — Неважно. Почему тогда ты слоняешься здесь, как тень самого себя? Громкий полушепот не должен был разбудить сестру, он надеялся. Глаза гурковца только что не светились в темноте, как под действием высокого напряжения. — Нормально же общались. Мы болтали. Ходили гулять. Я с тобой на одной кровати спал..! — Глупо отрицать это, — практически по-взрослому мудро согласился майор, однако тут же отступил. — Но нам не следует повторять те же ошибки. Порой эта его черта Ричарда полностью вымораживала. Интересно, будет ли он, такой колеблющийся, говорить что-то подобное лет через десять? Когда жизнь потечет размеренно, и неуютное поле боя сменится домашним комфортом? Близость. Семья. Почему он вообще задумался о том, как через десять лет сложится их совместная жизнь, уже сейчас? — Какие ошибки, с какого столба ты рухнул?! — Не паясничай, Ричард, это серьезно. Я думал о… — О том, как все испортить! — …о последствиях наших действий. Чем дольше мы занимаемся этим, тем хуже будет потом, — говорил со знанием дела, и ни пожалеть толком, ни разозлиться, потому что суть ускользает. — Чем? — как и в прошлый раз, Норт оказался перед Элиасом, грозно сложив руки на груди. — Чем мы занимаемся? —… — Ну же, скажи это! — Ничего не изменится. —Изменится! Тот поцелуй же изменил, а я хочу вернуть все обратно! — Не… поцелуй, — сдавленно объяснил Уэйнрайт, но Рич даже не заметил этого. Он встал практически вплотную, наклонился слегка, пытаясь угрожающе нависать, но, судя по всему, получалось так себе. — Тебе плохо, я знаю, но ты обещал! Дать мне хотя бы один сраный шанс! — Я помню. — Так почему бы тебе не перестать строить из себя не пойми что и довериться мне?! Зачем ты… издеваешься надо мной? Майор, казалось, стал еще более неподвижным и каменным, чем прежде. Как пораженный молнией или чем-то, что ударило прямо по болезненно уязвимому месту. Можно было представить, что он наконец осознал что-то, но в следующий миг все-таки сказал самое ужасное и обидное, которое вообще мог: — Если тебя беспокоит то, что это как-то повлияет на наши рабочие отношения, то я не перестану помогать тебе и Саре, даже если ты… — Ох, заткнись! — Рич… Ричард рыкнул, схватил Элиаса за плечи и, дернув так резко, что тот просто стукнулся спиной о стену, поцеловал — гораздо злее, чем все разы до этого. Майор наполовину прохрипел, наполовину простонал в его губы что-то невнятное, однако совсем не сопротивлялся, когда чужой язык проник в его рот. Прикрыл глаза не до конца, из-за чего его ресницы трепетали, как у кого-то, кто не мог вырваться из сна, и схватился за Норта в ответ, за рукава его свитера, как за спасательный круг. Рич не следил, будто не контролировал свои руки: провел пальцами по выглядывающей из-под расстегнутого воротника рубашки ключице, опустил ладонь ниже, на живот, и уже не мог понять, чей сердечный ритм ощущает — свой, быстрый и заполошный, как пулеметная очередь, или гурковца, вообще-то, точно такой же. Элиас не проявлял никакой инициативы, разве что расслаблял челюсть и все упирался затылком в стену, отстраниться пытался ли, подставить ли шею под прикосновение — не скажешь со стороны. Этого, почему-то, было достаточно. Стоило очередному короткому вздоху прозвучать в уже не такой уж пустой тишине, как по позвоночнику Ричарда пробегали искорки теплого электричества. Он оторвался от офицера, когда понял, что задыхается от переполняющих абсолютной эйфории, липкого страха и огромной печали. — Не говори так. Никогда, — одышка не от усталости, но от какой-то веселой паники не давала говорить нормально. — Я же с ума сойду. Уэйнрайт хмурился и смотрел тяжело, с одним-единственным возможным в этот момент вопросом. Невовремя и не к месту заговорил искусанными, налившимися цветом губами: — Я не понимаю, зачем… Ричард оборвал его снова, поцеловав второй раз. Так приятно оказалось выкинуть из головы осточертевшие сомнения, легкие впервые за последнее время сделали полный, свободный вдох. Рука с длинными, красивыми пальцами дернулась, оказалась на плече, он сам чуть подался вперед, и Рич не удержался — все же потянулся к его шее, казавшейся слишком чувствительной, чтобы ее можно было трогать без разрешения. Стоило ему протиснуть свое колено между ног Элиаса, как мир куда-то поплыл, накренился и рухнул с диким грохотом. В коридоре включился свет. Они повернули головы одновременно и уставились на сонно потирающую глаза Сару. Та убрала закрывающие ей обзор лохматые волосы, прищурилась, оценила обстановку. Потерла щеки и, развернувшись, удалилась. Так ничего и не сказала. — Неловко. Громче, чем я думал, — из Норта рвался нервный, возбужденный хохот, поэтому он легко рассмеялся, не веря происходящему. Элиас пустым взглядом смотрел перед собой, не разжимая пальцев на предплечье Рича. Он давил все сильнее, до боли, заставляя шипеть и ругаться, но не мог или не хотел себя останавливать. Никакая близость не смогла бы скрыть нездоровую серость его лица. Ричард не вырывался, поначалу пытался говорить что-то бессмысленное и успокаивающее, но потом перестал. Майору было страшнее, чем ему. Слишкомслишкомслишком стремительно. Ледяное сердце не таяло, а трескалось.