Не(без)надёжен

* * * Он просто не мог жить в мире с самим собой. Не битва даже, а избегание. Самого себя. Того, что осталось. Ведь это так по-настоящему, слишком реально. Будто весь мир из стекла. Пресвятая, радуйся, ибо Господь с тобой Господь с тобой Господь с тобой Господь с тобой Он всегда врал самому себе, каждым словом и действием. Так ведь? Он думал, что врал самому себе. Он думал, что забыл. Заставлял себя забывать, насколько это на самом деле больно. — Элиас? как ты души родила наши благослови их Господь с тобой Тошнотворное неприятие, которое выворачивает. Осознание того, насколько мерзко ему смотреть на себя. Родные светло-голубые глаза. Все это — являющиеся в дымке воспаленного мозга видения. А еще что-то очень далекое, до чего не получится дотянуться, подставься под пули он хоть сотню раз, хоть тысячу. Одобрение. Привязанность. Теплая улыбка. Он сходил с ума. — М-ммм… больно… символ веры моей истенно рожденная от Бога Пресвятая, рожденная прежде веков всех Господь с тобой Господь с тобой Го… Смешно. С ним только ломка да мутное опьянение. Только в таком состоянии он вспоминал. О том, что ему мать говорила. Очень давно… она пиздела так много, что выжрала его мозг еще до войны ебаная своей одержимой верой во все отверстия несчастная женщина до отряда и тренировок, до всей этой блядской карусели безумия как же он ненавидел с̶е̶б̶я̶ ее, до сих пор хотя она и сгнила к хуям, на прощанье повизжав, совсем как животное, пока лезвие протыкало ее снова и снова без обид Господь с тобой что выросло, то выросло — Какой еще Элиас? Восьмой чуть не заснул, уткнувшись лицом в чужой пах, но вернулся в реальность одним болезненным, резким рывком. Рука дернула волосы, и он поддался ей, не до конца понимая происходящее. Странное состояние. То ли слишком много выпил, то ли слишком мало принял. Память сорвалась в бездну, в голове нет ничего, никаких намеков на мысли. Только это непонятно откуда взявшееся раздражение. Возбуждения ни капли. — О, это мой друг. Знаешь, я часто вспоминаю о нем, иногда сам себе удивляюсь, но… — Рот свой делом займи. Ему почему-то нравилось. В каком-то извращенном, перевернутом виде — вот так. С почти незнакомыми людьми, насильно, унизительно, отчужденно. Господь с ним. Крис часто хвастался тем, что никогда не давится и быстро привыкает. У него много талантов. Он уважал только одного человека на этой планете. Себя — меньше всего. Поэтому и пространно скалился, наслаждаясь, когда ему в губы утыкалась пульсирующая от желания головка. — Не перебивай меня! Разве я плохо стараюсь? — Постараешься лучше, если заткнешься. отмор-р-розок не хватило в прошлый раз, еще захотел? закрой пасть пока не научишься разговаривать, как человек, закрой по-хорошему хор-р-рошо как же хорошо — И зубами не смей задевать. Без челюсти останешься. — Нашел, кого учить. Расслабься и наслаждайся. Восьмой любил смотреть снизу вверх, прямо в глаза, и по-блядски облизываться. Так опасно — не отводить взгляд. Почему-то это провоцировало садистов на бессмысленную жестокость. Криса никогда не существовало. А Восьмой всегда нарывался, вот в чем беда. и судить ты будешь и живых, и мертвых ожидая воскресения в пятый день подашь мир миру очищение души Господь с тобой Господь с тобой Господь С Тобой повторишь заново? наизустьнаизустьнаизусть Дырявое решето. Чертово дырявое решето, а не голова. Под глазом ныл синяк, а разбитая губа кровоточила. Вроде бы, Вайсс успел подраться с кем-то, вроде бы отключился потом. Местность незнакомая: темный переулок, алые брызги на асфальте. Как он тут оказался? Не так уж и важно. Восьмой сплевывал сперму вместе с рвотой, выдирал из пальцев занозы. Он так хотел увидеть кое-кого прямо сейчас, разрывался от неясного отчаяния и всепоглощающего ощущения пустоты в груди, но это было невозможно. Этот кое-кто в последнее время даже не смотрел на него, занятый чем-то своим, витающий в облаках, совсем не собранный. А все из-за Р… нетнетнетнетнетнетнетнет Господь с тобой не думай об этом не хватайся за нож Только если не с той стороны. Пятьдесят Пятая жалела его, как блаженного. Все, что он умел — причинять боль. Всем вокруг? Себе? Убивать иногда, все же, нельзя. Он думал над этим, пока механически отсасывал кому-то, чье лицо расплывалось. Медики будут ругаться, когда он вернется. Элиас скажет, что он не следит за собой, что игнорирует приказы. Элиас разозлится. Хотя бы так — между ними расцветет что-то личное, особенное. Целый мир? с-с-с с-смотри на меня посмотрите все на меня лучше, чем ничего, правда? * * * — И ты никогда не боялся? Ричарду только в самом раннем детстве было так спокойно. Элиас сидел на кровати спиной к стене, упершись в нее затылком, а он лежал, умостив голову на его бедрах, и смотрел снизу вверх, прямо в глаза. Пришлось встать и выключить свет — когда окно не горит, не чувствуется фантомных взглядов с пустующей улицы. Это было что-то только для них. На двоих целый мир, вот-вот созданный. — Чего именно? Майор, словно забывшись на секунду, пропустил сквозь пальцы темные волосы, но быстро убрал руку и застыл. Рич усмехнулся, довольно прищурившись. — Да хоть самой войны. — Это моя работа, — Элиас, невозмутимый как всегда, отвернулся в сторону окна, всмотрелся в узкую, пропускающую отраженный от луж свет щель между занавесками. — Такое же профессиональное направление, как и любое другое. — Ты его не выбирал. — Я ничего не могу с этим поделать. Он становился таким чудесным, когда расслаблялся. Мягкий, как убаюкивающая мелодия, и вовсе не резкий. В каждом его наклоне головы пряталась плавность, не должная быть у солдата. — Но все же, — Норт поворочался, не зная, куда деть не достающие до пола ноги. — Сколько тебе было лет, когда ты получил первое звание? — Шестнадцать, — Элиас говорил тихо, но решительно-спокойно. — Мне сразу дали лейтенанта. — И что, ответственность не давила? — Давила. Но это была моя обязанность. — Мне бы твой подход к жизни, — Ричард широко зевнул и проморгался. Получается у него затевать серьезные разговоры о прошлом в половине первого ночи, конечно, но, с другой стороны, в какой иной момент можно поймать гурковца умиротворенным? Он и спал неподвижный, как оловянная фигурка, и утром ни на кого внимание не обращал. До сих пор наполовину безразличный к жизни, он хоть таблетки пить перестал — даже позволил забрать их. — И ты никогда не думал, что… все может просто взять и закончиться? Один выстрел, раз, и — пустота. — Мне не положено думать об этом. Уэйнрайт поежился и вздохнул, как глубокий старик. У Рича внутри что-то испуганно екнуло. — Можно я спрошу? Давно хотел, еще с того момента, когда мы только встретились, — на молчаливое разрешение парень продолжил. — Помнишь, ты однажды Сару спас? Она рассказала мне, как ты под пули подставился. Я еще удивился, ничего себе благородство. А ты… Элиас сжал кулаки так сильно, что пальцы хрустнули. Вопрос повис в пустоте, боясь быть озвученным, но и он, и ответ были очевидными. — Тебе же… я понимаю, долг и все такое, но нет никакой выгоды в спасении незнакомого человека. Так почему..? — Тебе нужен честный ответ, — как-то обреченно-утвердительно покачал головой майор, но открыл эту уродливую правду, выкинул ее перед ними без такта и сожеления, как море — дохлую рыбу на берег. — Я хотел умереть. Рич глухо пробурчал что-то о том, что ему не стоило спрашивать, и сглотнул вязкую слюну. Его изрезанная шрамами ладонь накрыла другую, точно так же бесповоротно испорченную рубцами. — Это было спонтанным решением, я не планировал, — успокоил Элиас. — Иногда плохие мысли наталкивают на идею, и появляется этот… — Порыв? — Да, — он аккуратно погладил волосы Ричарда снова и на этот раз не дернулся, не испугался. — Я посчитал, что так будет лучше. Это было нерационально и глупо. Можешь не беспокоиться. — Действительно, пустяки же, — фыркнул Норт. — По крайней мере, тот порыв привел тебя ко мне. Может, не попади ты в госпиталь, мы бы и не встретились больше никогда. Он поднялся и, сидя у Уэйнрайта на бедрах, приобнял его за шею. Погладил по щеке и потянулся за поцелуем наугад, трепетно застонал, когда почувствовал чужую руку у себя на боку, невесомо задевающую кожу. Ричард ощущал себя горящим заживо и рвущимся непонятно куда, но Элиас был таким холодным — все еще. Холодные руки, холодные губы, холодное отношение, похожее на неловкость. И взгляд, в котором мелькает что-то темное каждый раз, когда физическая близость ломает установленные непонятно кем границы. — Ну чего ты опять? — Норт недовольно отстранился, когда майор не дал ему залезть руками под майку. — Что я делаю не так? — Все. — А, ну спасибо, вот это поддержка! — Ты не учишься на ошибках, — мгновение в голосе звучала усмешка. Если бы не темнота, Рич уверен, он бы увидел наконец ломанную может быть, слабую, но улыбку. Кончики их носов едва не соприкасались, и Норт чуть не задохнулся, когда Элиас осторожно и недоверчиво подался вперед. Впервые. Сам. * * * — Кто сказал тебе, что это хорошая идея?! — Голоса в голове. — Я так и знала, что ты ебанутый… — Сара, перестань, я и так подождал час, что тебе еще нужно? — Рич постарался обворожительно улыбнуться. — Ты же сама видела, опять почту привезли. Уже все сроки вышли, там точно должно быть наше письмо! Девушка насупилась и встала посреди коридора, намереваясь отстаивать рубеж до последнего. — Ты не можешь просто брать и выходить наружу, когда тебе захочется, это небезопасно! Что тебе Элиас говорил? — А ты с ним уже на одной стороне? Надо же. Сара закатила глаза и громко, протяжно застонала. Это она еще не знала, что он уже дважды выходил погулять самостоятельно. Утром, когда сестра спала, а Элиаса уже не было дома, он решил проверить, нет ли ответа от Министерства, и побродить по этажам: забрался аж на четвертый, чтобы осмотреться, и теперь мог только надеяться, что его никто не заметил. Впрочем, он не боялся и был непробиваемо уверен в себе. Когда цель так близко, что плохого может случиться? — Рич, — девушка вздохнула и спрятала лицо в ладонях. — Когда ты наконец повзрослеешь? Неужели нельзя потерпеть? Всего лишь потерпеть, Рич! — Я совершеннолетний и свободный человек, если ты забыла, — тот небрежно фыркнул и отодвинул сестру со своего пути. — Поэтому смотри и учись, как ловить момент. В изоляции замкнутого пространства он действительно сходил с ума, а надежда сделала из него кого-то безрассудного и гиперактивного, кто в сердце водоворота прыгнуть готов, если это на секунду покажется правильным. Переубеждать его — все равно, что пытаться остановить бронепоезд, поэтому недовольная Сара без возражений наблюдала за тем, как Ричард собирался. — Я все Уэйнрайту расскажу. — Да он поблагодарит меня за инициативу! — Ага, конечно. То, что вы… творите все эти непотребства прямо в коридоре на моих глазах еще не значит, что он будет оправдывать твою тупость. Она говорила про поцелуи, боже, от собственной сестры слышать такое было ужасно неловко. Рич не сомневался, что покраснел, и поспешил перевести тему. — Сейчас, на десять минут меня отпусти, и я притащу нам письмо. — Если оно вообще пришло. — Сто процентов. Слушай, пока Элиаса ждать до вечера семь часов, это и помереть можно. Сами разберемся! С гадкой улыбкой последнего хулигана он вышел на площадку и тихо прикрыл за собой дверь. Огляделся, прислушался, не заметил ничего подозрительного и отправился к выходу из подъезда. Почту привозили довольно часто: ее раскладывали по ящикам в отдельном помещении, в которое был проход и снаружи, и изнутри. Никто не мог просто взять и войти на территорию военных без пропуска или хотя бы устного разрешения. Соседи Элиаса Ричу не нравились. Он слышал разговоры за стенами и пару раз видел людей в глазок — офицеры достаточно высокого звания. Мужчины, женщины, их дети, нагло стучащие по батареям в четыре утра, потому что, конечно, везде одинаковые. Какие-то подростки в темно-зеленой форме курили на лестничной площадке прошлым днем. Позапрошлым какая-то девушка в официальных, пошитых на солдатский манер юбке и кителе на ходу собирала длинные волосы в хвост, наверняка опаздывая на важную встречу. В этот раз все было обманчиво тихо, и Рич расслабился. А потом просто столкнулся с этой повседневной жизнью, за которой наблюдал, лицом к лицу. Он уже достал заветное письмо — открыл ящик найденными в пыльном углу полки ключами, о которых Элиас, возможно, забыл, и едва не прыгал от радости, — но чуть не подавился воздухом, когда развернулся и вперил взгляд в стоящего в метре от него человека. — Здравствуй. Не пугайся ты так, — усмехнулся человек, расправив плечи. Это была женщина лет тридцати, необычно высокая и худая. На ее плечах блестели погоны подполковника, а на нагрудном кармане — значок со скрещенными винтовками, какая-то награда за заслуги, Рич не помнил. Он впервые за долгое время остался с кем-то, кроме майора и Сары наедине, поэтому слегка растерялся. Не понял того ужаса, в который вляпался в этот момент. — Э-ээ… — Кто ты такой? — Здрасьте. Я… да никто, — он нервно хихикнул, увидев странную змеиную ухмылку на накрашенных бледной помадой губах. — Извините, если помешал, уже ухожу… — Интересно, — она скрестила руки на груди и склонила голову к плечу. — Не помню, когда к нам в последний раз кого-то заселяли. Из какой ты квартиры? Ричард уставился на женщину недоверчиво и зло, проследил за ее движениями, зовущими подойти ближе. Что делать, он понятия не имел, и нахмурился еще сильнее, когда услышал насмешливое: — Мне казалось, несколько дней назад я видела, как ты гулял по этажам. Думаю, многие видели. Так что? — ее тон приобрел стальные нотки, так похожие на те, которыми звенел голос Элиаса, когда тот командовал. — Какая квартира? Звание, род войск, часть? Документы? Покровитель? Ни на один вопрос Норт не мог ответить без риска для жизни, но подполковник вдруг ослабила давление. Улыбнулась по-доброму, примирительно подняла ладони и посмотрела так, словно уже все знала. Наверное, по крайней мере догадывалась. Она не стала допытываться и отпустила Рича, с издевкой сказав, что ей не стоит лезть не в свое дело, но ему все же нужно познакомиться с соседями, раз уж он новый жилец. У того по спине пробежали мурашки. Он побоялся возвращаться в квартиру обычным путем, навоображав, что за ним следят, и потому вышел на улицу. Терпел ледяной ветер полминуты, пока стучал в окно, и с помощью сестры забрался в него. Ее лицо выражало смесь досады и подозрения. — Рич? — У меня две новости. Вот хорошая, — он протянул Саре письмо с официальной печатью на конверте. — Плохая… я только что разговаривал с подполковником, и она что-то явно подозревает, а еще меня, кажется, знает половина дома. — Рич… — Да, да, я понимаю, но, технически, это не из-за того, что я сходил за письмом сейчас. Я выходил и до этого, просто не рассказывал… Девушка глубоко вздохнула и устало накрыла глаза ладонью. * * * Уэйнрайт не то чтобы злился. Просто прожигал в Ричарде дыру зрачками-дулами, пока тот под давлением Сары объяснял каждое свое приведшее к полному провалу действие. Когда дело дошло до подполковника, Элиас странно побледнел. В белой футболке, с белыми волосами и белее мела кожей он походил на снежную скульптуру — только взгляд лихорадочно сверкал. — Я не понимаю, почему она так просто отстала, — помотал головой Ричард, тут же получив пугающее объяснение: — Потому что она напишет донос, — майор поставил кружку слишком резко и громко, вода расплескалась. Более плавным движением он взял полотенце и нарочито спокойно принялся вытирать стол. — На меня. И получит денежное вознаграждение, некоторые льготы или наградной значок. Зависит от того, в чем меня обвинят. — Но… — Рич растерялся и повернулся к Саре, но та смотрела на него, как на собственного ребенка, который только что сломал себе жизнь одним неосторожным словом. — Разве мы не можем..? — Чем серьезнее преступление, тем выше награда доносчика. Практика «покровительства» не узаконена, но обычно проживание с гражданским не карается, зависит от личности и причины. Для меня все… немного иначе, — под конец голос Элиаса чуть сорвался, и его спокойный тон разорвал секундный, но страшный истеричный надлом. Ричард низко опустил голову и часто-часто задышал. — Прости? — жалко попросил он, но Уэйнрайт задумчиво кивнул самому себе. — Ничего нельзя сделать? — Можно. Если у тебя хватит сил сидеть тихо. Он молчал весь вечер, будто вел внутреннюю борьбу с самим собой, и тоскливо смотрел в зеркало в ванной, но таблетки не просил. Потом он исчез на два дня, а письмо было забыто на кухонном столе под гнетом куда более важных проблем. Норт даже представить не мог, что Элиас задумал, но до сердечной дрожи испугался, когда одним утром увидел в окне несколько машин и множество людей. В черной форме. У него точно сформировалась какая-то фобия на определенный цвет, не иначе. Он ожидал, что с минуты на минуту услышит звук выбиваемой двери, и крепко держал бледную сестру за запястье, но ничего не произошло. То есть, вообще ничего. Машины стояли под окнами, пугая жителей района, около получаса. Рич, аккуратно наблюдая из-за занавески, приметил знакомые платиновые волосы, а потом с изумлением увидел, как двое солдат в сопровождении еще трех с автоматами волокут по асфальту слабо сопротивляющееся тело с мешком на голове. На груди у тела до сих пор переливался серебром значок со скрещенными винтовками — и как только удержался?