Не(без)надёжен

Левой. Правой. Это просто. Проще, чем приказы. Те строгие, недосягаемые требования, которыми Они любили его озадачивать. Левой. Правой. Почти музыка, а у него хорошее чувство ритма. Когда маршируешь, можно выпрямить спину и притвориться, что внутри есть стальной, несгибаемый стержень. Это немного сложнее: заставлять себя. Вставать. Дышать. Маршировать. Ведь внутри нет ничего. Он — лучший, самый прилежный, самый сообразительный. Он учится не пускать в голос эмоции. Он… пустой. Он не выдержит. Он уже сломался. кровь на… мраморном… полу? бездыханное тело сколько лет прошло? галлюцинации невыносимая жажда вредить себе Из каждого угла — ЭлиасЭлиасЭлиас. Навязчивый шепот может заглушить марш. Похоже на биение сердца. Это всего лишь кошмар. Кое-кто с серыми глазами постоянно убеждал его в этом. Таблетки. Еще немного. Рвота. Головокружение. Испытание? Медицинский эксперимент. Кровь. Содранная кожа на запястьях. Звенящий в ушах крик. Тяжелое дыхание. Все это очень, очень легко запомнить. Когда держишь удар — закрывай голову. Когда думаешь, что силы не равны — отступай. Когда провинился — молчи, глазаглазаглаза в пол. Когда понимаешь, что не выдержишь — стреляй себе в висок. Достаточно легко. Элиас стащил пистолет. Слишком смело для него, но он не планировал узнавать, какое наказание за это предусмотрено. Ему казалось, что он уже мертв. Что такой бесславный побег от трудностей ничего не изменит. Ему было четырнадцать, а ощущал он себя глубоким стариком — беспомощным, больным. Заживо похороненным под виной за то, что успел натворить. Щелчок. Палец на спусковом крючке. Что-то горячее в груди не позволило решиться. Что-то, что не в полной мере являлось им самим, хотело жить. Потом Элиас, конечно, пожалел: существовали вещи гораздо менее милосердные, чем смерть. Одиночество. Душная темнота. Запертая дверь. Окон нет. Когда его выпустят? Он раскаялся. Он никогда не посмел бы снова… Раны на спине. Рваные вздохи. Покинутость. Странные звуки. Незримое присутствие чего-то зловещего. Паранойя. Прогрессирующая отчужденность от самого себя. В тот момент восприятие реальности треснуло. Он сам этого захотел. Элиас Уэйнрайт. Нулевой? Пустое место. Никто не придет. Чтобы выжить, нужно пожертвовать… чем-то. Связью с миром? Не так уж и важно. Боль. Вывернутые руки. Завязанные глаза. Повторение. Замкнутый круг. И следом — два месяца тишины в тесной комнате без единого источника света. Под конец первой недели Элиас готов был на стены лезть от медленно поглощающей истерики. Исступление. Искусанные в кровь пальцы. Вой на одной страдальческой ноте. Беспокойный сон на холодном полу. Жизнь будто бы замерла. Онемение. Усталость. То, что было Элиасом Уэйнрайтом, растворилось в ужасе и жалости к себе. Как мало времени Им потребовалось, чтобы получить полный контроль. Когда толстая, железная дверь открылась, Элиас не почувствовал ничего. Бледный, как мел, он вяло моргал и даже не пытался разглядеть тех, кому отвечал на вопросы. Мир стал каким-то бесцветным и потухшим. Так и должно быть? Так и должно быть. Он не спорил. С тех пор — ни разу. Страх перед Ними стал поразительно осязаемым. — Разве у тебя есть оправдание? — Нет. — Здорово, что ты понял. Как же тут не понять. Даже «мертвецы» поняли. Возможно, их отношение изменилось, потому что Уэйнрайт наконец начал походить на настоящего командира. — Ты должен послужить родине так, как тебя учили. Самоубийство — хуже предательства. Запоминаешь, Нулевой? Бывали и хорошие. Такие всегда разговаривали ласково, ерошили волосы и бесконечно упорно убеждали. Один из Них никогда не застегивал накинутый поверх формы белый халат. Все равно в большей степени походил на ученого, нежели на военного. Его любимым выражением было: — Разве ты хочешь всех подвести? А еще: — Подчинение и покорность, Нулевой. Все, что от тебя требуется. Элиас его ненавидел. От того, что ему говорили, мозг сворачивался в трубочку. Что-то с памятью. Спутанность. Безразличие. Смирение. Деградация личности. Серое небо, как напоминание: все еще жив. Все еще… Руки иногда тряслись. Уэйнрайт слышал, как Они обсуждали возможную операцию: слишком рискованно, не до конца изучено. Высок шанс превратить перспективного курсанта в отсталого инвалида. Элиас задумывался об этом с нетипичным для него равнодушием. Он даже думать стал иначе. Холод так и не отступил. — Командир? Ты в порядке? Восьмой первым начал называть его так, с нескрываемым удовольствием. Ему хотелось стать ближайшим помощником, занять роль заместителя. Никакие изменения его не волновали, он не боялся — вообще ничего, после того, что пережил сам. Кажется, даже Они считали его… не совсем нормальным. На другой стороне: — Элли? ЭллиЭллиЭлли. Предполагаемый заместитель никогда не называл его командиром. И в будущем не начнет — только если в шутку. Кто-то совсем непохожий на Восьмого. Свободолюбивая натура. Блестящие темно-синим штормовые глаза. Друг? Пожалуй, друг. — Элиас, ты чего такой… потерянный? Нам сказали, ты пропадал на особенной тренировке. Что… что там с тобой сделали? Можно было прижаться, раствориться в объятиях. Слезы обжигали глаза, но не находили выхода. Больше нет. — Ничего, о чем тебе стоило бы знать. — Ты изменился. Не хочу говорить, что в худшую сторону, но… Как-то так вышло, что из них двоих все шишки всегда сыпались только на Элиаса. Никто не знал про попытку самоубийства. Этот… тоже не знал. — Спину не трогай. — Ой, опять? Сильно? Это бессмысленная жестокость! Я до сих пор не вижу смысла… — Не обсуждай чужие приказы. Искорка недовольства, грозящая позже перерасти в нечто опасное. Свободолюбивой натуре никогда не нравилось быть послушным. Элиасу никогда не нравилось конфликтовать с кем бы то ни было. С некоторых пор ему сложно давались яркие проявления эмоций. Не так уж много поводов для улыбки — постепенно и она забывалась. Все это нужно нормальному человеку. Оружию — ни к чему. Всего лишь. Оружию. подчинение и покорность Это становилось его любимым выражением. Наконец получилось отпустить ту отчаянно сопротивляющуюся часть себя и погрузиться в новую жизнь. Единственную жизнь. Обучение. Упражнения. Стратегия, тактика, бой — снаружи, бой — внутри, как отлаженный механизм. Математическая формула. Числа — язык, на котором можно говорить с войной, артиллерией и картами. Элиасу нравилось. Не всегда, но… это новая жизнь. Единственная жизнь. Никакой крови на мраморном полу никаких истерик, злости и мыслей о предательстве. Чтобы не увидеть снова темных комнат без окон и пожалеть исполосованную спину — подчинение и покорность. Подчинение и покорность. Подч… * * * — Тебя все еще беспокоит эта… «тень ребенка, которая следит из темноты»? — Да. Иногда. — Ты боишься ее? — Нет. Ложь. Элиас сжал кулаки и скосил взгляд на ремни, привязывающие его запястья к подлокотникам. Крепкие. — Что она тебе говорит? Смелее, Нулевой, это разговор по душам. — Она меня… обвиняет. Мужчина хмыкнул, вперив в солдата пристальный взгляд. Тот напрягся, как если бы ожидал удара. — Конкретнее. — Она говорит, что я должен убить себя, — Уэйнрайт незаметно сглатывает ком в горле и спешит добавить, пока «разговор по душам» не превратился в допрос: — Я не слушаю, конечно. Но все же… — Это отвлекает тебя от выполнения задачи? — Да. Немного. — Значит, нужен более сильный препарат? — Мне так кажется. Мужчина подпер подбородок кулаком, задумчиво хмурясь и крутя между пальцев ручку. — Лекарство не отключит мозг, ты должен понимать. Проблема в твоем собственном восприятии. — Но… — Все, что мы можем — сделать твою реакцию более спокойной. — Да! Пожалуйста, — Элиас прикрыл глаза и вздохнул. — Я просто хочу выполнять свою работу. Им всегда нравились такие ответы. Энтузиазм. Рвение. Уэйнрайт не стал бы просить, не будь он на грани. — Мы тебе доверяем, — сказали ему тогда. — Следи за собой сам. Не злоупотребляй. Станет хуже. Это навязанное спокойствие первое время ощущалось неестественно. Элиас словно оказался заперт глубоко в своем теле, действующем отдельно от разума. Потом — легче. Приятнее. Ничто не могло поколебать море в штиль. Новоявленный лейтенант все больше замыкался в себе и все меньше говорил. Короткие, рубленые фразы. Горечь на языке. С этого все началось? Ни Они, ни тренировки, ни препараты не могли подготовить к настоящей войне. Тогда Элиас вдруг понял, что даже в темной комнате без окон жилось не так уж и плохо. Пока не осталась лишь оболочка прежнего человека, боль разрывала на части. Раз за разом. В нем еще было, чему ломаться.