Не(без)надёжен

* * * Тишина в лазарете нервировала. Сливалась с другой тишиной — той, что гнездилась в воспоминаниях. Посылала мурашки по спине. кто-то следит? в прицел винтовки кто-то умирает в его перекрестье Кто-то отчаянно борется с самим собой. Рейн задержал дыхание секунд на десять и медленно выдохнул. Зажмурился. Постарался расслабиться. кто-то умирает мертвые не встают мертвые приказывают живым ? Дорожка следов в раскаленном песке. Всего лишь его собственный больной мозг. Ничего страшного. Почему же он не мог отпустить? Его проклятие пустило корни слишком глубоко, но он впервые решился признать, что победить его реально. Однажды. В будущем. Когда смерти больше никому не будут нужны. Ведь когда-нибудь они перестанут быть нужными, правда? Тридцать Девятый… потерпит. Пару лет. Может, меньше? Райли часто говорил: ты забыл, потому что спасал свое здравомыслие, но это ведь неправда. Неправданеправданеправда он всегда был сломан, но не так, как командир. Командиру уже не поможешь, а ему — можно. Рейн хотел верить. Все травмы заживали, рано или поздно. Если кость срослась неправильно — нужно ломать. — Это какая-то новая техника преодоления тиков? Медик приоткрыл один глаз, обращая внимание на внезапного гостя. Ева еще раз, для верности, постучала в дверной косяк и прошла в лазарет, осматриваясь так, будто видела это место впервые. Она уселась на свободный стул и спрятала руки между бедер, сгорбилась, стала еще меньше. Ее короткие светлые волосы пушисто торчали в разные стороны. — Что-то случилось? Я немного занят, — недовольно пробормотал Рейн, ощущая, как нарушенный покой рождает в душе непреодолимое желание вновь сделать пальцами щелк-щелк-щелк-хватитпожалуйстахватит. — Подшей Криса, а, док? — Пятьдесят Пятая вздохнула. — Порезы глубокие, а идти сюда он отказывается. — Не я единственный медподготовку имею. Попроси Двадцать Второго… — Нельзя, чтобы командир узнал. Ты ведь не будешь сообщать? Когда он навестит нас в следующий раз, на Крисе все уже заживет. Рейн скрестил руки на груди, подумал. Покачал головой и, запихнув в рюкзак бинт, натянул лямки на плечи. — Как это произошло? — негромко и без особого интереса спросил он, следуя за девушкой. — Мы ездили по наводке сегодня с утра. Он ввязался в поножовщину с этими придурками, хотя у него был пистолет. «Как похоже на него. Жаль, что живым остался», — про себя фыркнул Рейн и отвлекся от неловкого молчания разглядыванием неба. С Евой он никогда особо не общался. С ней никто никогда особо не общался, кроме Восьмого, который… заботился о ней. В своеобразной манере. Она всегда говорила, что хотела бы придушить его. Она легко смогла бы, конечно. Восьмой лежал на кровати, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в сгиб локтя. Весь грязный, ободранный, окровавленный: из длинных ран на предплечьях сочилась кровь и пачкала матрас. Рейн переступил с ноги на ногу, стараясь не смотреть на бардак, творящийся в комнате главного помощника командира, и подошел к пациенту. — М-мм, Восьмой? Вайсс? Ты что, еще и обдолбанный? Кристиан посмотрел на медика не вполне вменяемо; один серый глаз широко распахнулся, словно в удивлении, в противовес второму, прищуренному. Тридцать Девятого передернуло. Он косо взглянул на разбросанные по столу иконы, непонятные поделки, на конвульсивно исчерченную каракулями стену. «Творческая, чтоб его, личность». Подумал еще — не дай бог Восьмому начало сносить крышу, как обычно бывало — покореженный жестокостью, как и все, капитан реагировал на… некоторые вещи по-настоящему истерично. На войне ему было хорошо. На войне он ощущал свою безнаказанность и творил, что душа пожелает, успокаивая животное внутри. В относительно мирное время же… — Тебе бы так больше хотелось? — улыбка болезненно-широкая, губы потрескались. …вариантов было, на самом деле, немного. Восьмой становился опасным для окружающих. В первую очередь — для себя самого. — Насрать мне на тебя, если честно, — ядовито прошипел Рейн, хватая безумца за запястье. — Не смей шевелиться. Ева? Держи его. Пятьдесят Пятая присела на кровать и умостила голову Криса у себя на бедрах, погладила того по волосам. Он смотрел на нее снизу вверх и улыбался, улыбался, улыбался. Тридцать Девятый убедился, что большую часть порезов достаточно будет обработать и забинтовать, взял длинную иглу и принялся за самое сложное, стараясь не обращать внимания на тихий шепот: — Все хорошо, Элиас не узнает. К сожалению. А что? Тебя не помешало бы поставить на место. Совсем с ума сошел? Как можно так подставляться? Кто потом за страну будет умирать? Благо отечества — высший закон! Руки у него не дрожали. — Ты не убьешь себя, — продолжала Ева. — Пока Элиас не прикажет. Кто тебе позволит? Хочешь, чтобы Они пристрелили тебя, как бешеную собаку, и потом спросили с него? То-то же. Восьмой вдруг всхлипнул, а глаза у него сделались грустные-грустные, хоть кутай придурка в одеяло и обнимай. — Хочет он, ага, — вставил Рейн нехотя, орудуя ваткой. — Доставлять проблемы всем вокруг. Как он может хотеть причинить вред себе-любимому? — Заткнись, док, — лениво огрызнулся Восьмой, отворачиваясь к стене. Ева недобро зыркнула на медика: — Когда ты начнешь понимать? Помолчал бы лучше. Дерганный. Рейн скрипнул зубами, подавил желание бросить все тут же и мысленно послал всех своих отмеченных номерами товарищей нахрен. — В следующий раз не просите меня об этом, трахнутые на голову, — твердо сказал он, запихивая ножницы и нитки обратно в рюкзак. — Не только на голову, — милостиво пояснил Восьмой, помахав забинтованными по самые плечи руками. — Не надо, Вайсс. О том, кто, куда и когда тебя против воли поимел, лучше командиру расскажи. Тридцать Девятый ушел с гордой, гадкой улыбкой, напоследок полюбовавшись на мгновение остекленевшим взглядом Криса. * * * Загремел гром, и воздух наполнился холодной духотой. Мигнули прожекторы. — Как думаешь, что на этот раз? Ева прильнула к плечу Восьмого и отпила из своей бутылки. Поморщилась от горькости. Капитан потянулся, разминая затекшие в бинтах запястья: — Точно испытывают что-то. Берут у города мощности, вот электросеть и сбоит. Нам-то какая разница? — Никакой. Они вдвоем сидели на самом верху трибуны, где ветер сильнее, и наблюдали, как клубится на пустом полигоне пыль. Сейчас пойдет дождь и смоет все, что осталось от недавних тренировок — гильзы да темные следы колес на асфальте. Крис смотрел на последние с особенным вниманием: — Был бы я ростом поменьше, стал бы танкистом. — Ты каждый раз об этом вспоминаешь. — Каждый раз об этом жалею. Он отобрал у возмущенной девушки бутылку и одним глотком допил оставшееся, расстегнул серую форменную куртку. — Разве это не весело? Сталь, механизмы, пушки… — Нет, идиот, — закатила глаза Пятьдесят Пятая. — Нисколько. Все у тебя в башке перемешано, совсем различать перестал. В танке умирать страшно. — В танке умирать — праведно! Даже похорон не нужно. — На твои все равно никто не пришел бы. — Знаю. Кристиан хихикнул и развел руки, весело скалясь. Взгляд у него все равно оставался пустым, как выжженное поле. Пятьдесят Пятая без особого удивления покачала головой, делая какие-то одной ей известные выводы. Потом положила ладонь на его скрытый под майкой живот и погладила крепкий пресс. Восьмой выжидательно приподнял разделенную шрамиком бровь. — Это все так бессмысленно, — немного печально сказала она. Оскал солдата померк. — Что именно? — То, чем мы с тобой пытаемся создать видимость… жизни. Нормальной. Кристиан застыл под ее прикосновением, и все это слишком походило на прошлое — больше, чем в силах было вынести. Ева криво ухмыльнулась, поежившись — совсем уже близкая гроза мелко заморосила, ветер подхватил капли и направил их прямо в лицо. Восьмой теперь не смотрел на нее, он смотрел вдаль, сквозь темное облако. Мрачно-задумчивое выражение его лица будило в ней странные чувства. Она не бралась размышлять о том, какие именно отношения их связывали. Нечто… одинаковое, больное и мерзкое — у двух давно сдавшихся, слабых людей иначе не вышло бы. — Крис? Я имею в виду… Восьмой ненавидел ее, кажется, от чистого сердца. А еще — прикосновения, даже если всем своим поведением убеждал людей вокруг в обратном. Его руки все еще покрывались сигаретными ожогами. Кажется. Кажется, он так и не смог сладить с непомерной тягой к саморазрушению. — Я догадался. Не тупой, или ты забыла? — намерение вымокнуть насквозь под ядовитым дождем плескалось раздражением в серых глазах. — Свали, раз не устраивает. Сучка. Пятьдесят Пятая понимала, когда Восьмого действительно лучше не трогать. Не так уж трудно догадаться: все понимали. Возможно, не стоило. Возможно, не по-товарищески это было, но на войне — вечной бойне, от которой никому из «мертвецов» не сбежать никогда, — не находилось времени обсуждать проблемы внутренние, душевные. Крис смеялся, улыбался. Когда Крис переставал улыбаться, его оставляли в одиночестве. Нетрудно догадаться. Вайсс уперся локтями в колени, не замечая никого и ничего. — Не знаю, что на меня нашло. Не бери в голову, я не жалуюсь. Просто захотелось, чтобы именно ты услышал. Ева постояла еще немного. Помяла пальцами ткань штанов, махнула рукой и ушла. * * *