Не(без)надёжен

… … …под отросшими, кривыми ногтями засохла кровь. Ричард только сейчас заметил. Когда это он успел?.. Майор, опасно прищурившись, глядел на его разодранные запястья. Ой. Из злых царапин на коже проступало бусинками алое. Рич прошипел что-то невнятное, огляделся, будто забыл на секунду, где находился. Сквозь занавески комнату освещало тусклое рассветное зарево. Гурковец, уже одетый, закованный в форму, как в броню, и в господи Элли ну куда в сапогах по помытому зачем вообще убираться каждый день стоял рядом с кроватью навытяжку: руки за спиной, линия плеч напряженная, как пружина. Затянутый на талии ремень, портупея через правое плечо. Фуражка на голове. Этот ли человек извинялся за то, что не умер на войне, часом ранее? Этот ли не справлялся с ночными кошмарами? Не этот. Этот Элиас смотрел сквозь, колко и холодно. От такого Элиаса хотелось сбежать, по правде говоря. Норт словил себя на ужасных мыслях и пораженно помотал головой. Нет. Нет. Его голос все же охрип — устав от бесконечного монолога в пустоту чужой поломанной головы. Перед тем, как поддаться беспокойному сну, Ричард говорил очень долго. Что-то о том, что война закончилась. Сам в это не верил. Что-то про то, что кошмары не властны над тобой, если ты их пережил. По собственному опыту знаешь, а? Уэйнрайт оказался близко в считанные мгновения, тронул руку длинными, обтянутыми холодной кожей черных перчаток пальцами — размазал капельки крови осторожным, плавным движением. И светлые, закованные льдом глаза проморозили лицо Рича коротким, ничего не выражающим взглядом: — Не делай так. Больше. Кошмары и таблетки. Сочетание — просто отвратительное, Ричарду чудилось, что время отмоталось назад. Майор поправил фуражку за козырек, отошел на шаг. Бросил отрывистое: — Мне пора. И вздохнул. И сжал кулаки. И почти скривился, так откровенно утомившись всем, что происходило в его жизни, что Ричу даже сделалось неловко. — Вечером пойдем куда-нибудь? — спросил он по-дурацки, борясь с желанием дернуть себя за волосы. — Когда вернешься… — Не знаю, успею ли. В этот. Может, в следующий. Мемориальный парк, — напомнил военный, едва заметно кивнув. Рич облегченно выдохнул: не все потеряно, значит. — Осторожней там. —… Конечно, Элиас был бы осторожен, в подобном-то состоянии. Парень сомневался, что существовала вещь, способная застать его гурковца врасплох, и все равно беспокоился. Выходить из дома не рисковал на этот раз, поэтому прилежно читал учебники, расковыривая кожу на пальцах в моменты невыносимой тоски. Что ж ему еще учить, в самом деле?! Биологию он вызубрил, историю — тоже. Химия плясала перед глазами формулами, математика… Математику понимал Элиас, и этого было достаточно. Ричард считал, что сумеет сдать любые экзамены, какие предложат, и почти не заставлял себя вникать в текст. Затылок болел, виски пульсировали. Запястья ныли, и пальцы, на пальцах тоже выступила кровь, да что же с ним, мать твою, не так? Он ведь не хотел… он не собирался… Почему он никак не мог… Взять себя… Себя… Рич недовольно всматривался в свое осунувшееся лицо, смывая с ладоней засохшую кровь. Как-то слишком сильно его все это задело. Пожалуй, дорогие люди, умоляющие о смерти — не то, с чем он предпочел бы разбираться снова и снова. Тяга Элиаса к саморазрушению была такой… выматывающей. Оказывается, одними обещаниями не обойдешься. Отражение зыркнуло исподлобья. Пожалуй, слишком много дней без срывов и истерик. Ску-у-учно, да? Отражение ухмыльнулось, и Норт почти испугался: забыл, как сам начал. Со смирным ожиданием не клеилось. Он заклеил пальцы пластырями. Доел мясо из консервы, клюя носом за столом. Сидел с учебником на подоконнике, перед открытым окном, думая: заболеет? Нет? В итоге не дождался возвращения майора, задремав на кухне, и снился ему тихий ужас, остекленевшие голубые глаза и пятна крови на белой рубашке. Плохой сон. Плохие воспоминания. убейтеубейтеубейте но ты же выжил разве не это главное, Элиас? разве тебе не хочется..? Не хочется, наверное. От одной мысли о своей смерти у Ричарда сбивался ритм дыхания. Уэйнрайт же всегда был спокоен, когда говорил о самоубийстве. Всегда. Спокоен. Ни-че-го, о чем стоило бы волноваться, Рич. Он ведь говорил, что не станет. Не посмеет. Скажи спасибо Им. как бессмысленно как смешно когда все, что удерживает — приказ Ричард едва не вскрикнул и подскочил, когда в дверь позвонили. За окном клубилась темнота, в черепной коробке звенело после резкого подъема. Он открыл прежде, чем успел подумать, что это может быть кто угодно, кроме Уэйнрайта, однако на площадке стоял знакомый до последней черты человек в черной форме. Фуражка. Ремень. Портупея через правое плечо. Все еще — больше майор, чем Элиас, но в его рваных движениях и шагах, в выражении лица угадывалось нечто больное, едва ли не лихорадочное. — О, Элл… Элиас. Ты..? — В норме. Гурковец снял сапоги, китель, нетвердо покачнулся и потащил себя на кухню, на ходу расстегивая мятую рубашку. Рич словно на поводке пошел за ним, сжимая-разжимая кулаки. До него дошло прежде, чем он увидел раскрасневшееся, припухшее запястье и слезающую кусками ободранную кожу: кажется, кое-кто все же не был достаточно собранным, чтобы спрятать смятение. Кое-кто — слишком упрямый, чтобы рассказывать о том, что произошло. Принимать помощь. Признавать свою важность и нужность. Кое-кто никогда, никогда не изменится, так уж этот кто-то устроен, и с какой же злой нежностью можно думать об этом, смотря на чужие мучения, а, Ричард? когда к тебе тянутся за объятиями есть шанс что удержишь Элиас сел на ближайший стул, порылся в ящике, вытащил аптечку. Бескровные губы растянула кривая, мрачная усмешка. Рич залюбовался бы, не будь он так панически взволнован. — Это… Они опять? — хрипло спросил Норт. Майор хмыкнул: — Они опять — что? — Делают тебе больно. — Профилактика. Его рука подрагивала. Он бинтовал предплечье аккуратными, плавными движениями, будто делал это в прошлом — сотню тысяч раз. У Норта вдруг заныло под ребрами. Уэйнрайт закончил, навел порядок в аптечке, не поднимая глаз. — Ты уверен, что ты в порядке? — невнятно побеспокоился Норт вновь. — Тремор. Пройдет. — Элиас! Чем тебя там вообще… — он не успел сказать «пытают», напоролся на пристальный взгляд и умолк. Уэйнрайт, как если бы прочел его мысли, начал медленно, задумчиво, совсем для себя нехарактерно: — Есть такое… устройство. Стальной обхват для запястья. — Браслет, что ли? — не понял Рич. Военный покачал головой, погладил свежие бинты, усмехнувшись чему-то своему. Решился на что-то, наконец. — Бьет пятнадцать миллиампер, — безучастно сказал он. — Обычно. Двадцать — сложно терпеть. Тридцать — максимум, разрешено только в особых… случаях. Я не знаю предела, может, существует и смертельный порог. — Порог?.. — Для контроля, Рич, — Элиас длинно выдохнул сквозь сжатые зубы, раздраженно хмурясь. — Наденешь — сам не снимешь. Иногда обязывают надевать. Иногда — нет. Неважно. Кто держит пульт, тот и контролирует. — Надо же. Аху-еть, — пораженно прошептал парень, потеряв контроль над голосом. Над руками тоже: теперь измученные дерганием пластыри не клеились обратно. — Но зачем? Для тебя… разве это не излишне? — В таких вопросах не бывает лишнего, — убежденно ответил гурковец. — Профилактика. Рич прикусил щеку, зажмурившись. — Найдется кто-то надежнее, чем ты? — Кому-то нравится, — пожал плечами Уэйнрайт. — Кому-то нужно доказательство надежности. Хороший рычаг давления. Это довольно… больно. «Да, а я и не понял!» Ричард пусто и бессмысленно уставился на стол, переваривая информацию. Элиас больше не говорил, не смотрел на него, не делал ничего вообще, позволяя собрать мысли в кучу. Через минуту Норт опомнился: — Зачем ты мне рассказал? — Не знаю, — недовольно буркнул майор, поерзав на стуле. Не то чтобы Ричард жаловался на редкие, внезапные откровения. Просто… — Ты любой историей из своей жизни можешь выбить меня из колеи, — Рич нервно хихикнул. — Сильно расстроишься, если я скажу, что это, блять, ужасно? То, что Они делают. — Расстроюсь. Это государственная измена. Он говорил несерьезно. Точно несерьезно: Рич не мог не узнать ядовитую, саркастичную насмешку, которая стала ему так дорога. Проявление эмоций. Тех, за которые потом будет больно. Элиас, превращающийся в живого, свободного человека. Дороже ненависти, гордости и цели, пожалуй. Правда? Элиас не улыбался. Ричард понимал, что от шутки в последней фразе лишь половина, но не боялся ни капли. — Государственная измена — все то, что ты делаешь. Поздно оборачиваться назад и жалеть, разве нет? — он фыркнул. Элиас не улыбался. Все еще. Ни разу. В светлых глазах мешался колотый лед, тепло и вселенская горечь. Рич подсел ближе, переплел их пальцы. Дрожь постепенно исчезала, привычная злоба на мир — разрасталась в груди. — Смертельный порог, значит, ну надо же, — прошипел Норт, проникнувшись ситуацией. — Как, интересно, Они поняли, что станет для тебя им?.. Он не хотел представлять. Он понял, что не стоило поднимать эту тему. Он осознал, что еще долго не сможет успокоиться, когда Элиас склонил голову. Когда объяснил: — Слишком опасно проверять, Они бы не рискнули. На тридцати пяти у меня останавливалось дыхание. * * * Возможно, Элиас не собирался спать из принципа. По крайней мере, ему не пришлось пить таблетки, и плавающая в расширенных зрачках животная загнанность растворилась сама собой. Ричард заснул, уткнувшись сидящему на кровати майору в живот лбом, и чувствовал прикосновения к своим плечам, к волосам. Уэйнрайт гладил его, как кошку, возвращая ощущение безопасности и умиротворения. Бинты знакомо пахли лекарствами, холодные ладони Элли пахли, кажется, порохом и железом. Рича устраивало почти все. Смириться он не мог только с синяками под глазами гурковца, с его тихим жалостливым «прости» непонятно за что и с тем, что ему придется из раза в раз возвращаться «на работу», туда, где его использовали, как вещь. ради него стоит попытаться еще раз как считаешь? Но… то, что не должно существовать бесчеловечное грязное мерзкое должно быть уничтожено как считаешь? …поддайся Уэйнрайт на его уговоры остаться дома сегодня, завтра, вообще никогда никуда не идти, сбежать — стало бы в сто раз хуже. — Не заставляй меня жалеть о том, что я рассказал, — бросил он отрывисто, облачаясь в форму, и вдруг притянул Рича к себе за плечо, всмотрелся в его лицо, как дознаватель. — Думай головой, а не желаниями. Да, думать. У Ричарда начало неплохо получаться, наверное? Он додумался до того, что выхода у Элиаса не было. Никакого. Когда тебя само государство держит в заложниках, сбежать получится только на тот свет, а этого Рич не позволит. Нет, нет, нет. У них обоих не было выхода, в таком случае. Только если… Если тот план, что едва не стоил Норту жизни, на этот раз сработает. «Если все эти ублюдки не сгорят в огне вместе с нашей страной, Элли. Как же тебя в этом убедить?» Очень давно Ричард не ощущал настолько сильной потребности вытворить что-нибудь, чтобы не сидеть сложа руки. Разрушать, кричать, стрелять, драться, да что угодно, черт возьми пушку возьми пушку и помоги своему офицеру он не справится один разве не видишь? разверазверазверазверазверазве Уэйнрайт поцеловал его, когда вернулся. Накрыл его щеки ладонями, прижался лбом к его лбу, и это была инициатива Норта, но военный все равно сдался: позволил прижать себя к стене, приоткрыл рот, расслабился. Темнело рано — надоедливо, тошно, как всегда. За рваными облаками, в этот день позволившими увидеть небо, взрывался оранжевым закат. Голые ветки мертвого дерева, стучавшие в стены и окна каждую ночь, под его светом выглядели страшно-живыми. — Ри-ич, — майор безуспешно попытался отстраниться. — Стой. Скажи, что тебе не нравится. Давай, скажи, и я прекращу, — ухмыльнулся Ричард и поцеловал его шею, то место, где навсегда впечаталась в кожу татуировка. Провел языком, прикусил зубами и почувствовал, как вздрогнул Уэйнрайт. — Если останется… след… — уши Элиаса трогательно заалели. — То под воротником никто не заметит, — Рич захихикал, поймав чужое запястье, и в зрачках майора на мгновение сверкнуло нечто очень странное. — Знаешь, после вчерашнего, я понял… терять нам действительно нечего. — Нам? — Надеюсь, для тебя это не слишком настойчиво? Предупреди, если что… Элиас запустил пальцы в его волосы. Рич довольно прищурился, чуть не урча от удовольствия; невесомо дотронулся до скрытых форменными брюками бедер. На этом все закончилось, конечно. Уэйнрайт бесконечно долго поправлял рубашку, боясь, что отметину на его шее кто-нибудь заметит. Ричард, довольный собой, широко улыбался. — Я должен… отвести тебя. В мемориальный парк, — неловко кашлянул гурковец. Рич сник было, но тут же часто-часто закивал, воодушевившись: — А, твое любимое место! Пошли! — Не любимое. Я… увидишь. Идти пришлось с полчаса, по военным районам. Норт соврал бы, сказав, что и под бдительным вниманием Элиаса чувствовал себя комфортно. Еще некомфортнее стало на входе в мемориальный парк, потому что. Потому что. Потому что огромные пустые пространства из бетона напоминали ему о том, что осталось в Зоне 3 вместе с прошлой жизнью. Потому что ни с какого ракурса это не было похоже на парк. На выдолбленных в камне квадратиках росли невзрачные кусты. Ограждения, больше похожие на тюрьму, огромные колонны везде, всюду, военные, бесцельно шатающиеся тут и там, монументальные мемориалы из мрамора, стелы, большие серые плиты под ногами, столбы, провода, и все это — озаренное кровавыми, темно-оранжевыми бликами почти закатившегося за горизонт солнца. Ричард сглотнул, оглядевшись. Элиас смотрел на его беспомощную растерянность без какого либо выражения. — Это твое любимое место? — Нет, — устало вздохнул гурковец, задавая темп шагам и уводя парня вглубь этого бетонного ужаса. — Это… память. Вскоре они остановились перед длинной черной плитой, вертикально стоящей в два человеческих роста. Ричард присмотрелся и заметил имена, тонко вырезанные на гладкой поверхности. Глухое гудение завертелось в барабанных перепонках и тут же оборвалось громким щелчком: в сумерках разом включились прожекторы. — Братская могила? — содрогнувшись, шепотом поинтересовался Ричард. Элиас качнул головой: — Здесь никого не хоронят. — Зачем тогда… — Дань уважения. Иногда я тоже прихожу. Рич задумчиво хмыкнул, отвернулся от разглядывавшего мемориал Уэйнрайта. Не так уж много вещей в Авергарде удостаивалось чести не быть забытым. Во имя победы, успеха, идеи — люди не задерживались в памяти страны надолго. Гражданские, по крайней мере. Эта мысль вызвала лишь ожидаемое разочарование и злость. Норт стиснул зубы и посмотрел на строки имен как-то по-новому, непримиримо и хитро. — Тут… кто-то, кого ты знал? — его голос звучал глухо. Элиас снова качнул головой. — Нет, — и добавил, как не повел бы себя раньше, наверное, ни с кем: — Те, кого я знал, остались там, где погибли. Пустой взгляд. Не больной, просто… далекий. безэмоциональный, смирившийся. Смерть на войне — не честь, не долг. Смерть на войне — обыденность. Благо отечества — высший закон, винтовку в руки, солдат, возьми в руки винтовку, вытри окровавленный штык о штанину. Шагай, умирай, шагай, умирай, жизнь ни оста не стоит. Союзник и враг, гражданский и военный — все умрут. Так чего бояться? Ричард помотал головой, выругался. Уэйнрайт прошептал что-то, отвернулся от мемориала. Поглядел на парня, дернул плечом. — Родственники тех, чьи имена здесь есть, никогда сюда не придут. — А… Элиас поджал губы, нахмурился. Молчи, и Рич выполнил безмолвный приказ. — Тел нет. Плохая примета. Устав… не предполагает похороны. Опасно и невыгодно искать трупы, потом везти их с собой. — Как-то совсем… не по-человечески, — высказался Норт, понимая, что это глупость. — Мы выиграли войну, — протянул майор отстраненно, останавливая разговор на неприятной, очевидной недосказанности. мы выиграли к а к чем заплатив? ты должен знать э л и а с Остаток прогулки они провели в тишине, слоняясь между холодных, безжизненных памятников тех, кого в живых тоже не было. От хорошего настроения Ричарда не осталось ни следа. * * *