Не(без)надёжен

В подобных местах Элиас чувствовал спокойствие. Не то чтобы ему этого не хватало, но Рич, кажется, никак не мог взять в толк. Как можно быть спокойным рядом с мертвыми? Спокойствие тоже такое — мертвое. Будто лежишь в истлевшем гробу. Шесть метров под землей, никакого давления, никаких переживаний, никаких приказов. Майор сам ему сказал, через день после похода в тот отвратительный парк. Он вообще любил это дело, как оказалось. Разговоры о смерти. В моменте Рич пожалел, что гурковец перестал быть молчаливой тенью, от которой одного слова нужно было добиваться месяц. Так, возможно, было легче. Так не приходилось вставать посреди ночи, чтобы найти Элиаса с пистолетом в руке. Опять. не так то просто смириться что живешь с неудавшимся самоубийцей а, пап? ты показал мне, как это страшно Ричард все утро зубрил какой-то параграф из учебника, потом бродил по улицам до ломоты в ногах и очень устал. Поэтому уткнулся лицом в подушку и задремал, не дожидаясь Уэйнрайта, поэтому резко проснулся через полчаса, не обнаружил никого поблизости и вскочил с кровати. Он даже не слышал щелчка. Он просто поддался непонятной тревоге, когда человека, оставлять которого в одиночестве было опасно, не оказалось рядом. Мысль о том, что такое уже случалось, затопила сознание. И конечно, из ванной в коридор лился свет. И конечно, Элиас стоял перед зеркалом. На этот раз он и не пытался скрыть то, чем занимался. Не дернулся, когда услышал шаги и когда Норт с долгим вздохом подпер косяк. Руки, покрытые уродливыми шрамами, не дрожали. Руки, прижатые к груди, словно в молитве, вдавливали дуло пистолета в подбородок, палец гладил спусковой крючок. Ричард сглотнул и стиснул зубы. — Элли? — Я же просил… — пробормотал тот, не отрывая взгляда от зеркала. — А я просил тебя так не делать. Рич вздрогнул, когда Уэйнрайт чуть шевельнулся, и едва удержал себя от того, чтобы шагнуть. Не поможет. Не спасет. Элиас обещал, что не станет. Не посмеет. Отец никогда так не говорил, а Ричарду хотелось верить, что в людях он все еще разбирался. — Мне нужно было… — Что? — Почувствовать. — Придурок, блять. Майор усмехнулся и облизал сухие губы. Когда он все же опустил пистолет, сердце Рича чуть не разорвалось от облегчения. — Я не стану. — Знаю, — Ричард не знал, конечно. Откуда же ему, черт возьми, было знать, что творилось в чужой голове. — Неужели нет другого способа почувствовать? Элиас, я же с тобой поседею тут… У Уэйнрайта были очень спокойные глаза. Не холодные, как на работе, а безмятежные, как если бы он действительно помолился, снял тяжкий грех с плеч. — Прости, — глаза стали виноватыми, блестящими, печальными. — Я так и не даю тебе спать. — Только в этом, по твоему, проблема?! — разозлился парень. — С остальным… я сам разберусь. — Опять подставишься под выстрел? Молчание, усмешка. Лицо у майора заледеневшее, не дает растягивать губы в улыбке, оставляет право лишь на ее ледяные осколки. — …мне не позволят, — покачал головой военный, а Рич прикусил внутреннюю сторону щеки до крови, потому что что, сука, не так с этими формулировками?! «Я не посмею» звучало не в пример лучше «мне не позволят». — Давай мы пойдем в комнату, и попробуем… кое-что другое. Необязательно чувствовать себя живым с оружием в руках. Ну же, пошли. И Элиас шел. У Ричарда по горлу поднималась желчь, в висках закручивалась тошнота. За что ему это, кто бы объяснил? За что это все Элиасу? хотел постичь его внутренний мир, м-мм? Его внутренний мир съедал его же изнутри, насколько Норт мог судить со стороны. Оставались только объятия и поддержка. Тепло и обещания. Спасение от общих кошмаров. Рич бы посмеялся, когда на следующую ночь они оба вскочили едва ли не одновременно, загнанно дыша и ища в темноте, в друг друге привидившихся врагов, но это было несмешно. Было больно, когда ранним утром Элиас начинал хрипеть, выговаривая невнятные извинения непонятно кому и приказы уходить, убегать, стрелять, перевязывать… Когда Элиас отвечал на поцелуи — чаще, чем раньше, но на губах все равно оставался привкус отчаяния, ведь он так явно заставлял себя, пытаясь добиться… чего-то. Пытаясь свести себя в могилу окончательно или быть нормальным человеком, уж этого, кроме него самого, никто не знал. Иной раз Рич предполагал, притягивая его к себе за плечи, что и сам Уэйнрайт тоже не знает. С чего бы ему иначе вставать перед зеркалом с пистолетом? — Чтобы представить, как это будет, — ответил однажды военный. — Смерть? — решился тогда спросить Ричард. — Покой, — непринужденно ответил Уэйнрайт, отводя взгляд. Больше эту тему никто не поднимал. Незачем было. * * * Ричард все никак не мог понять, как так получалось. Элиас открывал учебники всего трижды: когда брал, чтобы проверить фамилию автора, когда Рич завис над заданием минут на тридцать и без помощи точно не справился бы, и вот теперь — видимо, от нечего делать, сидя по другую сторону стола, расслабленно листал страницы, наискось просматривая темы. И все равно каким-то образом он быстрее усваивал информацию. Не так, чтобы чуть-чуть, не колебля чужую уверенность, а вполне заметно и удручающе. Элиас заставлял Ричарда учить уже пройденный материал, ставя невыполнимую задачу — встать на один уровень с ним. Тот рисовал каракули на полях тетрадей и чувствовал себя прекрасно. Думал, может, ну его, этот университет? А потом Уэйнрайт замечал саботаж учебного процесса, вымораживал внутренности, пристально глядя глазами-ледышками, и ему приходилось возвращаться к работе. — Да Э-э-элиа-а-ас я готов уже на двести процентов, отстань от меня! — Норт уронил голову на руки, когда его в очередной раз заставили оторваться от увлекательного рисования рыбы. У рыбы глаза получились огромными, как воздушные шары. С такими, наверное, плавать очень неудобно. Прикусив язык от усердия, Рич начал пририсовывать ей плавники, а секундой позже получил «мягкое напоминание»: — Ты должен пройти вступительные тесты. Сосредоточься на задании. «Мягкие напоминания» майора напоминали приказы не только интонацией. Примерно так же он спрашивал: тебе есть, что рассказать мне? Ричард нарвался на это, когда в очередной раз ушел, не предупредив, и вернулся домой перед самым отбоем. Жутко, брр-р, и офицер, вытянувшийся, как струна, с заложенными за спину руками, смотрящий, как на провинившегося рядового… Похоже на кошмарный сон. Нормально разговаривать Элиас все еще учился, Норт старался его не винить. Гурковец один раз — гурковец навсегда, чтоб его… — Я это задание уже решал. И все остальные. И может хватит уже за каждым моим шагом следить, ты не моя мать, — фыркнул Рич в ответ. — Между прочим, даже она так не делала. — Может, поэтому ты оказался в такой ситуации? — Э-ээ… Было бы проще, если бы он кричал и ругался. Что делать с человеком, от которого все аргументы отскакивают, как от стены? Покорно и молча выслушивать его ядовитые замечания. — Как ты все это запоминаешь? — недовольно буркнул Ричард, всматриваясь в пример в поисках неуловимой ошибки. — Самый умный, что ли? — Проводилось первичное тестирование. Поэтому я командир, — Уэйнрайт отпил из кружки, дернул щекой, приподнял подбородок… Ричу показалось, или с гордостью? Как бы там ни было, майор имел какой-то пунктик по поводу собственных способностей и навыков своих подчиненных. Высокомерие? Патриотизм? В любом случае, неприятно. — Ты вроде называл другую причину… — не удержался Норт. — Решай. Пример. — Да все, все. Рич поразмышлял, что это в первую очередь надо ему самому, и еле как заставил себя досидеть до конца параграфа. Элиас понаблюдал за этим и, потирая переносицу, изрек: — Твоя работоспособность… это просто… Уставать от монотонной работы для него было неслыханной недисциплинированностью. Возмутиться он не успел: Ричард подлез с объятиями, переросшими в поцелуй, в ненавязчивые, нежные поглаживания бедер, и все остальное, неважное, оказалось забыто. Бледный Элиас краснел и прерывисто дышал. Единственные эмоции, с которыми он не в силах был справиться, заставляли его жмуриться. Рич прикусил кожу рядом с татуировкой на шее, потому что они вроде как разрешали себе подобный уровень близости, и потянулся расстегнуть рубашку. Он не знал, переходит ли черту. Он доверял майору остановить его, как всегда, однако сегодня этого не происходило необычно долго. Настолько, что пришлось отвлечься и убедиться, что с военным все в порядке: Норт пьяно ухмыльнулся, поймав плавающий взгляд светло-голубых, дорогих глаз. Между несчастно приподнятых, сведенных уголков светлых бровей прорезалась морщинка. Искусанные губы порозовели в цвет румянца, залившего скулы и уши. о-ча-ро-ва-тель-но — Рич… — М-мм? — от собственного имени, сказанного на выдохе, похожем на сдавленный стон, по коже побежали мурашки. Ричард сполз на пол, между ног Уэйнрайта, и упер локти в его колени. Посмотрел снизу вверх. У того из глаз окончательно ушло выражение осмысленности. — Что ты?.. — Знаешь, мне ведь это тоже непривычно, — мечтательно протянул парень. — Я не уверен, что смогу… сделать правильно. Если ты когда-нибудь позволишь. Позволишь же? — Не… не зна…ю. — Слышало бы твое начальство, — хихикнул Рич. У Элиаса была очень чувствительная шея. И бедра. Любой спор можно было закончить безболезненно, если знать, к чему прикасаться. Элиасу так очевидно не хватало человеческого тепла, он легко поддавался. Чтобы не снились кошмары, нужно было обнять сзади и прижать к себе. Чтобы заставить охнуть и резко втянуть воздух сквозь зубы — коснуться внутренней стороны бедра, чуть сжать. Главное — не переборщить, иначе он вспомнит о плохом и весь день будет ходить разбитый, грустный, потерянный. Ричард тем больше понимал, чем сильнее задумывался: он обожал его руки. Шрамы на костяшках, узкие ладони, запястья. Нечто, похожее на искусство. Элиас, наверное, не задумывался, что ему нравилось. Просто лихорадочно сверкал глазами, когда все шло так, как нужно. Рич неплохо угадывал… — Вставай, — предсказуемо, все закончилось, когда он совсем осмелел и ухватился за пряжку ремня. Майор не пережил бы такого. — Иногда мне кажется, что ты специально надо мной издеваешься, — Ричард, однако, послушно прекратил и встал с колен. Еще с час Элиас шатался по квартире с неопределенным выражением лица, сжимая-разжимая кулаки. Рич был собой доволен. * * * У Восьмого со сном уже долгое время не ладилось. С самого детства, наверное. Приходилось лежать и тоскливо смотреть: на грязный потолок, на брезент палатки, на звезды. Зависело от ситуации, конечно. Восьмому больше нравилось спать под открытым небом. Звезды хотя бы красиво мерцали. — Крис… В Авергарде звезд обычно не было видно, а тут… Ни бетонных стен, ни колючей проволоки, ни прожекторов. Будто отпуск: побег из промозглой, серой, родной до боли тюрьмы — в густых, едва проходимых лесах вечно что-то шелестело, трещало, стрекотало. Душно и влажно пахло разлагающимися трупами. — Крис. Чужая страна встретила приветливо, жаловаться, в общем-то, было не на что. Работа простая — сжигай, взрывай, разрушай. у б и в а й Восьмому месяц назад исполнилось семнадцать. Он два года подряд не видел ничего, кроме бесконечных смертей. Это даже красиво, в какой-то мере. Даже весело. у б и в а т ь Сапогами втаптывать чужие жизни в грязь, как когда-то втоптали его. Весело. Ч-ч-чертовски приятно. холодная безжалостная беспощадная м е с т ь — Крис, можешь пообещать мне кое-что? Холодные пальцы на его подбородке. Холодные глаза, совсем недавно ставшие такими — окончательно мертвыми. Справедливости ради, Восьмой долго наблюдал, завороженно и тоскливо, как меняется дорогой ему человек, как крепнет заволокший его душу лед, но так и не понял, что стало тем самым пределом. Какой из приказов? Командир был сильным. Просто… нерешительным. Ужасно, преступно помешанным на самом себе. — Крис… Они лежали на его куртке почти в обнимку, а Восьмому медленно сносило крышу. Если там еще было, что сносить. Элиас на него не смотрел. Он смотрел на черное небо, в которое высокие деревья тыкались верхушками, и на звезды, что беззвучно мерцали так далеко. Так далеко от войны, крови и боли. — Что? — Восьмой впервые за несколько часов открыл рот, и его голос зазвучал хрипло, шипяще. — Опять курил? — недовольно фыркнул Уэйнрайт. Он почему-то терпеть не мог всего этого. С учебных центров пошло — там ни пить, ни курить не разрешали, а теперь какая разница? Наслаждаясь отсутствием надзора, все «мертвецы» так или иначе успокаивали свои нервы. Все, кроме Элиаса. — Пачку всего… Уэйнрайт вздохнул. Повернул голову; в темноте выражение его лица было не разглядеть. — Пообещай, — начал он так, будто последний раз в жизни говорил откровенно. — Что, если придется, убьешь меня. Восьмой засмеялся. Хлопнул себя по груди, запрокинул голову и заржал, как идиот, потому что, а что ему оставалось? Винтовка лежала рядом — только руку протяни. Ножи в рукаве, в сапоге ждали своего часа. Элиас не расставался с оружием вообще, ни на секунду. Смешно же, до рези в животе. — Вайсс, — скучающе и отрешенно бросил Элиас. Восьмой всхлипнул и зажал себе рот рукой: — Нечестно, командир, — дрожаще проскулил он сквозь хихиканье. — Это не должно быть приказом. — Это не должно быть угрозой. Что-то вроде один-один, хотя Восьмой никогда бы не стал спорить с Элиасом. Не с ним, нет, нет, просто… Просто там, где нечто отвратительное и смертельно раненое качало по телу кровь, болезненно дергало мышцы. И выходило совсем уж несправедливо. — Почему я, а не… — запнулся Крис. почему я а не Первый чтоб его осколочным в голову Первый номер — Потому что ты не забудешь оставить для меня один патрон. Правая ладонь у Элиаса была забинтована. Восьмой прильнул к ней, протянутой, как предложение, и потерся щекой, задрожал, клацнул зубами. Замерзая в тридцатиградусную жару. — «Если придется», это?.. — он, конечно, вполне себе представлял, что это значит. А командир милостиво разъяснил: — Серьезная травма. Проваленное задание. Заражение. Ампутация. Нестабильное психологическое состояние… — Не хочешь попасть в руки врагу? — усмехнулся Восьмой, словно не знал, что будет означать плен. Для всех них. А командир молчал. А звезды мерцали и потухали. А где-то неподалеку товарищи храпели, разговаривали, плакали и ворочались. А едва слышный, потухший, как звезда, голос, признавался: — Хочу, чтобы кто-нибудь похоронил меня по-человечески. Сможешь? Так давно. такдавнотакдавнодавнодавнодавно — Все, что прикажешь… Кристиан раскашлялся, потер воспаленные глаза кулаками, повторил снова, как заведенный: — Все, что прикажешь. И отходил от кошмара еще пятнадцать минут — против того, что приносило воспоминания, никогда не находилось оружия. У Восьмого со сном уже долгое время не ладилось. С самого детства, наверное. С того момента, как люди решили, что связную речь он понимает плохо, и единственный способ заставить его что-то делать — достучаться кулаками. Да-а-а, сложно спорить с таким подходом. Восьмой оценил. пожалуйстапожалуйстапожалуйста почему именно я? Почему именно он всегда производил впечатление идиота? Ха. Даже обидно. За ночь комнату проморозило, в открытое окно на подоконник дождь наморосил лужицу. Вайсс сел на кровати, потянулся, поежившись, и вдруг вспомнил, что Элиас наказал ему заполнить важные бумаги еще вчера. Что сегодня он приедет их забирать, а бóльшая половина стопки так и осталась нетронутой. — Бля… …что он опять будет злиться, говорить тихо-тихо, угрожая. Схватит за подбородок, за горло, а синяков на теле и так достаточно; все болит, голова раскалывается — отличное начало отличного дня. Восьмой вздохнул, зацепился взглядом за кривой шрам на предплечье и завис на секунду, будто увидел его впервые: позволил себе отвлечься, провести пальцами по давно зажившей травме. До войны, до программы и до… всего этого он ломал эту руку трижды. Ему ломали. Хоть одно хорошее воспоминание. В любом случае, завтрак пришлось отложить. Так и не закрыв окно, Крис сел за маленький стол и принялся писать, пересиливая себя. Такая работа — не для него, но приказы командира не обсуждаются, да? Верно? Верно? Командир регулярно где-то пропадал, совсем забыв про Криса. Крис расстраивался. Крис не спал, потому что со сном у него уже долгое время не ладилось. хоть кто-то в этом ебаном отряде мог нормально спать? Крис отвечал «все, что прикажешь» на любое слово и глупо улыбался, вперив взгляд в напряженную спину. Как обычно. вперив взгляд в коротко стриженные белые волосы на затылке впе-рив-взг-ляд-в-тату-ировк-у-на-шее Не ладилось у него не только со сном, пожалуй. — Хочу, чтобы кто-нибудь… ты не забудешь, а, Вайсс? Никогда-никогда? — Документы, — командир даже не спрашивал, просто требовал, когда приходил. Что-то да не оправдывало его ожидания каждый раз, и он начинал раздражаться. Восьмой… частенько не оправдывал ожиданий, вообще никаких. Как сейчас, например. Такой уж человек, что поделаешь? Пришлось говорить: — Еще три штуки. Щас все будет, командир! Пальцы на подбородке, на горле — не страшно. Приятно, хотя с Восьмым никто в жизни не согласится. Он даже ждал этого. Ждал реакции, готовился баюкать синяки, как подарок, а получил лишь приподнятую бровь и безразличный, разочарованный взгляд. Разочарованный. Разочарованный. Разочарованный. — В следующий раз будь ответственнее. — Убьешь меня? В следующий раз… Крис слишком долго, слишком пристально наблюдал, зациклившись, чтобы не заметить. Элиас так часто поправлял воротник рубашки, что ему сделалось смешно. Он посмеялся. Он подивился, как спешил командир, забирая документы и уезжая куда-то, к чему-то, что стало для него важным. Таким важным, важнее, чем… Он заскучал и позвал Пятьдесят Пятую в город. На единственный ее вопрос ответил, пожав плечами. Он выпил какую-то дрянь и чуть не помер, вроде бы. Он пропустил кулак, а когда падал, схватился за одежду противника. Он неловко закрывался от пинков и пинался в ответ, ворочаясь на холодном асфальте, среди зеленых осколков разбитой бутылки. От удара в висок зрение поломалось и никак не хотело становиться четким. Он пытался застегнуть ширинку, пока Пятьдесят Пятая слизывала кровь с его лица. Хороший вечер. — В следующий раз… оставишь для меня патрон? я бы тоже понадеялся на последний но раз уж приказываешь… * * *