Не(без)надёжен

* * * Ворочаясь на скрипучей койке, пялясь в потолок долгие десятки минут, щелк-щелк-щелк раздражаясь на самого себя и пряча руки между бедер, Рейн тоскливо думал, что такими темпами добьется лишь мигрени и недосыпа к завтрашнему утру. Размышления поздней ночью вообще не приводили ни к чему хорошему. Он уже сто раз пожалел, что решил нарушить всеобщее негласное правило… целую неделю щелк-щелк-щелк как думаешь останавливаться, идиот? Тридцать Девятый скрипнул зубами и уткнулся лицом в жесткую подушку. За дверью, в общем коридоре кто-то шептался и звякал чем-то стеклянным. Устраивающих в предрассветных часах балаган соседей по комнатам хотелось придушить. — …больше разбавим, может?.. — …да похер!.. Стараясь отвлечься от глухого смеха за стенкой Рейн задышал ровнее, сосредоточился на своей… миссии. Он сам себя занял миссией, сам поставил себе невыполнимую задачу и сам же мучился. легких путей не ищем, да? всегда ты все усложняешь Даже не спорил с упрекающим голосом, что теперь частенько звучал в голове. Рейну ведь не привыкать. Одна проблема: он помнил голос, а не его обладателя. Человек-без-имени — плохое прозвище для того, кто когда-то, вроде как, был важным и дорогим. После… того, что произошло за последние месяцы, многое поменялось. Если кость срослась неправильно, нужно ломать, а? Кто же так говорил? Так вот Рейн и решился ломать. Вспоминать. Где-то здесь начинались сложности. — С-ссука когда же вы заткнетесь? — прошипел он себе под нос, ругнулся сквозь зубы, снова заворочался. В коридоре что-то совсем не тихо разбилось. Не важно, плевать. Заняться бардаком в сознании удавалось лишь ночью, и Тридцать Девятому, конечно, хотелось бы подумать в тишине и покое, но где покой, с такими-то товарищами? Хоть сбегай на полигон и ложись на лавку, там тоже достанут. Под нарастающее осознание ненависти ко всему живому о прошлом думалось так себе. Рейн старался выбрать определенный временной промежуток, исчезнувший, как сгоревшая фотография: в памяти оказалось гораздо больше пробелов, чем представлялось раньше. Кто-то неаккуратно выдрал из жизни целые месяцы. Годы. Рейн переставал чувствовать себя собой, понимая, насколько велика его травма. Шаг за шагом по песку. Цепочка следов. Всего лишь попытки разобраться: от кого он ту фразу услышал? Что произошло? Что заставляло дрожать, как от холода, и бояться? Колонна солдат… колонна… бронетранспортеры… Тридцать Девятый вскочил и, не удосужившись натянуть на ноги сапоги, промаршиловал к двери; дернул ручку с такой силой, что деревянный косяк отъехал от стены, и высунулся в коридор, хмурясь. Двое заткнулись и замерли прямо под качающейся на потолке тусклой лампочкой, прекратив разливать по маленьким стаканчикам мутное нечто из прозрачной бутылки. — О, док. Пр-р-рости, что такое? — весело помахал рукой один из солдат, на руке не доставало четырех пальцев. — Подъем через полтора часа. Вы что тут творите? — не очень дружелюбно, но заинтересованно спросил Рейн, поглядывая на бутылку. Идея пришла сама собой. — Рой притащил, — второй солдат, бледный, как безнадежно больной, кивнул на свой стакан. — Из города. Мы разбавили и… Его грызла изнутри беспомощность и растущая паника. Когда это началось? Он ведь не мог забыть окончательно, правда? Не потребовалось много сил, чтобы сказать: — Получите завтра двойную порцию в столовой по болезни, если отдадите мне оставшееся. Рейн плохо справлялся самостоятельно, нужно было признаться. Ему так не хватало разговора — память лучше видно со стороны. Слушал его только Сотый. Ричард… Ричард не слушал никого, кроме себя. А Сотый не всегда находился рядом, поэтому… поэтому прекращай ныть и путаться под ногами отрабатывай провизию, которую мы на тебя тратим Тридцать Девятый терпеть все это не мог. Необходимость объясняться кому-то, оправдываться за беды с собственной головой. Он понадеялся, что выбрал удачный день, что командир не вызовет его никуда с утра пораньше — получил бутылку, дал пару клятвенных обещаний и заперся в комнате. Мутная жижа не вызывала доверия и вряд ли не вредила здоровью. Рейн был плохим врачом, щелк-щелк-щелк нервный тик тому доказательство. Рейн никогда не выбирал быть хорошим — ни врачом, ни солдатом. щелк-щелк-щелк мне что, угрожать тебе? руки по швам, живо Алкоголь обжег рот и горло, сильно обжег — из глаз брызнули слезы, зубы прикусили кончик языка до крови. Тридцать Девятый плохо относился к не знавшим меры товарищам и считал, что выпивка делает только хуже. Отвратительно-похоже на командира, которого никто никогда не видел пьяным. В любом случае, некоторые «мертвецы» любили забываться сильнее остальных. Теперь Рейн хотел обратного эффекта, но голова вскипела от таких запросов. Вспомнить — что? Смерть, горе, боль? Уверен? Серьезно? Без алкоголя не обойтись, только не сейчас. Такое люди не выносят, не воспринимают как должное. Нормальные люди. Непохожие на Уэйнрайта и Восьмого, непохожие на «мертвецов». После выпитого невнятные мысли сами завладели разумом, чертили разноцветные узоры под веками. Бутылка укатилась куда-то в угол, Рейн наконец-то расслабился и вздохнул без страха. Перестал щелкать пальцами, потому что не мог заставить конечности слушаться. Как там… Сотый говорил? С этим многие сталкивались. Неосознанная защита, возведенная психикой. Вспомнишь детали — достроишь картинку. Если будешь знать, из-за чего забыл… Рейн знал, из-за чего. Это не помогало ни капли, но он старался. Ничего, с чем он не смог бы справиться. Детали, значит..? Колонна солдат, бронетранспортеры… Большие колеса, застревающие в грязи. Холодно, потому что… осень? Много-много лет назад. Он дрожал, потому что ему было холодно. И тяжелая рука на плече… Рука дергала его за шиворот и вечно тащила куда-то, ни на секунду не оставляя в одиночестве. Мужчина будто боялся, что его подопечного не заметят и затопчут. Колонна солдат, бронетранспортеры. Большие колеса не справлялись с размытыми дождем дорогами. Солдаты суетились, ругались, когда увязшие в грязи сапоги соскальзывали с их ног, толкались и падали. Тяжелые серые облака висели низко, словно над самыми верхушками деревьев. Рейн вздрогнул, когда ему прямо в ухо, перекрикивая шум двигателей, заорали: — Ну, не стой! Оглох, что ли?! Рейн смертельно устал. Покрытыми страшными шрамами руками он крепко держал фляжку — сокровище с чистой водой. Кутался в огромную для него куртку и проглатывал кашель, потому что… — Хватит ныть! Ты для чего тут нужен? Отрабатывай провизию, которую мы на тебя тратим! Он шагал, шагал, шагал. Он сидел на броне, стараясь занимать как можно меньше места. Солдаты не гнали его, как друг друга, позволяли кататься, видя, что он совсем обессилел. Ботинки стерли ноги в кровь. Они шли так долго, так долго, Рейн не знал, куда. Он не хотел возвращаться домой. Он надеялся, что забудет дорогу обратно. ——— постоянно ругался, но Рейну казалось, что неискренне. Военврач был очень грубым человеком. Нелюдимым даже. Он скидывал на мальчика обязанность носить сумку с предметами первой необходимости и учил быть расторопнее. Делился едой из своего пайка. На самом деле, смотрел так… так… Тридцать Девятый чуть не захлебнулся слюной и свесился с кровати, пережидая головокружение. В комнате стало светлее — опять оранжевый рассвет. Больной рассвет. Мертворожденный. В дреме ему виделось черте-что, воспоминания, похожие на кашу, ничего нового. Ни одного лица вместо черной дыры. Ни одной целой фотографии вместо сгоревшей. Он ведь… не был безнадежен? Он был сломан, но дорога обратно существовала. По следам на песке. Элиас как-то сказал, что она им всем не нужна. Что без прошлого они — на службе у государства и принадлежат ему полностью; он сам, наверное, о большем и мечтать не мог, идеальный солдат. Рейн не хотел… — Хочешь сам попробовать? Рейн отпрянул от окровавленного скальпеля. Мужчина усмехнулся, под его рукой застонал полутруп, который он пытался лечить. Повязка на голове стала бордовой, засохла. Хрипы звучали все громче. щелк-щелк-щелк мальчик вжал голову в плечи, когда в очередной раз забылся. Мужчина даже головы в его сторону не повернул, только бросил сосредоточенно: — Руки по швам! Мешаешь! …и Рейн часами наблюдал за его работой. Раненые на войне не заканчивались. ——— подтаскивал его к месту проведения операций и показывал. Рассказывал: — Если кость срослась неправильно, нужно ломать. Видишь? Солдат заорал, выплюнув изо рта свернутую марлю. Рейн с удовлетворением кивнул: живойживойживой, еще один живой, лишь бы не молчал. Хруста костей за криком почти не было слышно. Военврач странно смотрел на него. Странно вел себя с ним. При любом удобном случае обзывался и раздавал оплеухи, но заботился: вступался перед теми, кто хотел избавиться от лишнего рта, нехотя успокаивал перед сном, разрешал носить пистолет. Рейн потом забудет обо всем. О крови и о том, сколько лет ему было. О разговорах и обещаниях, об именах. О… — Когда война закончится, что будешь делать? У Рейна никто этого не спрашивал. С ним никто и не общался, по правде говоря. Восьмилетний мальчишка, шатающийся в расположении полка, кому какое дело? Одному человеку. — Хочешь вернуться домой? Рейн тогда помотал головой. Кажется. Он бы лучше умер, чем вернулся. Он привык к смерти, не боялся уже, настоящий ребенок войны. Это не нравилось ему… кому? Комукомукомукому как же его звали? Человек-без-имени смотрел с горечью и досадой. — Вряд ли кто-то захочет, в любом случае. Дорого обойдется везти тебя обратно… а ты и не против, м-мм? Рукарукарука ерошащая его волосы. Принадлежавшая… — С документами придется повозиться… ты ничейный. Раз уж взял ответственность… заберу тебя. з а б е р у т е б я о т с ю д а Всеобщим негласным правилом было «не вспоминать». Не просто же так его придумали. Тридцать Девятый не проснулся рывком, а плавно выплыл из кошмара. Пожалуй, это была самая продуктивная ночь из всех, что он потратил, пытаясь выуживать из гноящейся раны то, что заставляло ее болеть до сих пор. Обещания. Жизнь, боже. Настоящая жизнь. Если бы не… Он видел наяву и во снах лишь остатки лица — того, что разорвало попаданием пули. Он видел, снова и снова, конкретные моменты. То, что сломало его однажды. Желчь поднималась по горлу, отдавала горечью на языке. Об этом даже Сотому не расскажешь. Тридцать Девятый не ощущал опьянения, не двигался, почти не дышал, ждал подъема. Тихо сопел. Беззвучно плакал, невидяще пялясь в стену. Помнил. * * * Майор Уэйнрайт надевал тонкие черные перчатки, потому что брезговал пачкать руки. Или еще по какой причине. Лицо он не прятал, оно и так не выдавало эмоции. Яркий, обжигающе-белый свет допросной делал его голубые радужки совсем светлыми, нечеловеческими. Рейн знал только двоих людей, способных гипнотизировать взглядом. Сотый просто нравился ему, и глаза у того были добрые, мудрые, утонувшие в бесконечности. А командир… — Меня. Это. Не. Интересует. Хруст. Крик. Дурацкое хихиканье Восьмого. …командир был идеальным солдатом, но гораздо больше — палачом. Рейн так считал. Никакого обмана, никакой хитрости в его работе не было. Только бесконечная череда одинаковых вопросов, изматывающее давление, бесстрастная готовность продолжать до тех пор, пока ответ не будет получен. Неотвратимость танка, скользящий затвор винтовки. Бездушное выполнение. Удовлетворение. Презрение, ведь — предатели. Не было в мире хуже преступления, чем предательство, это даже Рейн понимал. — Вам есть, что рассказать? Что-то, что вы могли упустить случайно или сознательно. Как Тридцать Девятый терпеть не мог мертвецов, притворяющихся людьми, так и командир ненавидел смерть. Смерть без приказа. Без его позволения. Командир был зол — в этот раз, как во многие другие, когда Рейну пришлось сказать, что травматический шок остановил слабое сердце. Иногда такое случалось. Устойчивость к боли командир тоже мерил по себе. — Я медик, а не волшебник. Ничего не смогу сделать, — Тридцать Девятый вздохнул и сложил инструменты в рюкзак. Уэйнрайт нехорошо прищурился. Он нагнулся, схватил тело за волосы, резко дернул, чтобы поднять; нечитаемо всмотрелся в посиневшее, изломанное агонией лицо и так же резко разжал пальцы. Перешагнул труп, стягивая с ладоней перчатки. Коротко бросил пришедшим солдатам: — Убрать. И махнул рукой Восьмому, как за поводок дернул. щелк-щелк-щелк Рейн хмуро последовал за ними, надеясь поскорее убраться из участка, но командиру понадобилось завязать диалог. Заложив руки за спину, склонив голову к плечу, он остановился перед ним и сообщил тоном, который вымораживал внутренности: — Ричард хочет увидеться с тобой. Рейн сглотнул, отвел взгляд. — Это вопрос о моем согласии? — Да. — Я бы не… Элиасу, в сущности, было все равно. Он бы мог даже не спрашивать, Рейн знал, в чем он нуждался. В контроле. — Хочешь допросить его моими руками? — Тридцать Девятый схватился за лямки рюкзака так, что костяшки побелели. Уэйнрайт с металлическими нотками в голосе произнес: — Я хочу знать о том, что он мне не скажет. Рейн понятия не имел, что происходило между этими двумя, Норта он не видел давно, не расстраивался из-за этого. Но все равно ухмыльнулся, наблюдая, как раздражается командир, когда не видит беспрекословного подчинения. * * *