Не(без)надёжен

…это могло продолжаться бесконечно долго. Ричард, на самом деле, одного не учел: чужого упорства. Элиас принял правила игры, конечно. Будто партизан на допросе. Элиас решил заигнорировать его в ответ так, чтобы он засомневался в своем существовании, видимо. Такому человеку, как Уэйнрайт, легко было молчать хоть днями, хоть неделями. Рич, устроивший обиженный бойкот, уже на второй день начал сходить с ума. Элиас, тоже такой принципиальный в некоторых вещах, не собирался уступать первым, и парень почувствовал себя идиотом. В итоге они просто… не общались, потому что поссорились? Рич думал, что оставил такие конфликты еще в школе, но, видимо, нет. Майор уж точно не стал бы извиняться, не за эти… бесцеремонные попытки контроля, которые казались ему абсолютно нормальными. Ричард тоже не стал бы сдаваться первым. С чего бы ему? Разве не его позиция правильная? Так и молчали. У майора, может, и было его непробиваемое терпение, но у Норта был целый мир, в который можно было сбежать — не такой уж дружелюбный, но болтать с первыми встречными в темной подворотне всяко веселее, чем играть в гляделки с гурковцем. Гулять до самого комендантского часа тоже весело, а видеть мрачное, холодно-недовольное выражение лица Элиаса по приходе домой — вообще обхохочешься. После ссоры тот перестал читать нотации, но его желание приказывать оставалось таким очевидным, что сердце каждый раз замирало. что еще придумаешь? что станет последней каплей? Проблема была вот в чем: Элиасу незачем было начинать разговор, потому что ему, оказалось, от Ричарда не особо много нужно. Его жизнь не то чтобы менялась. Не совсем. Не до боли горько. У Рича же наоборот… Но тот все равно говорил иногда, смотря сквозь, этим безразличным, спокойным голосом абсолютно нейтрального отношения: — Ты меня слышишь, Ричард? Ты не позанимался сегодня. И лучше бы они оба молчали, а потом кричали друг на друга, ругались хоть весь день, а потом все вернулось бы на круги своя, потому что так и бывает обычно, нет? Так нормальные люди живут. Э-м-о-ц-и-я-м-и, или для тебя это слишком сложно, Элли? — Я занимался достаточно. Достало. — Ты меня не слушаешь, Ричард. — Н-да? А ты меня тоже как-то не особо. Морозный, пристальный взгляд. Чего пялишься, Элли? Нравлюсь? Так скажи, скажи хоть что-то в этой жизни словами через рот! В этот раз, как в любой другой, не дождавшись ни конца чужого терпения, ни открытого конфликта, Норт быстро собрался, накинул куртку. Застыл перед дверью, разглядывая висящий на стенке шкафа черный китель; поборол желание схватить его и вывернуть все карманы сейчас же, все-таки ушел. Прогулка — движение — спасение. Прохладный ветер в волосах. Только шесть на часах, поэтому гулять можно до-о-лго. Элиас не прятал чертову фотографию. Почему-то Рич этого ожидал: военный носил ее с собой, прикрывал рукой, когда доставал, но не перекладывал, не запирал в ящиках стола, где лежали все его безделушки. Это как-то… выбивало из колеи. Ричард ощущал себя гадко. Совсем немного. Как будто даже такими мыслями предавал чужое… доверие? Ему нужно увидеть фотографию, иначе любопытство сожрет заживо, вот и все. В конце концов, люди, когда ссорятся, делают глупые вещи. Обидные. А потом извиняются. Ничего такого. хорошее оправдание, молодец Рич по дуге прошел свой обычный маршрут, а когда заморосил дождь, по привычке накинул капюшон и разозлился на себя — Элиас так делал. Говорил ему, мол, заболеешь, и даже прикасаться не брезговал, чтобы накрыть его голову. Пришлось прятаться под козырек ближайшего подъезда, потому что заморосило сильнее. Застрять вне дома вечером, неизвестно насколько, тоже в некоторой степени весело. Пока патрульные не прицепятся. Погода не радовала совсем, беря пример с жизни. Низкие облака, тяжелые и темные, как свалявшаяся шерсть, наползали друг на друга. Ветер рвал плохо приклеенные к стенам плакаты. Рич сел на бетонную ступеньку, повернул голову, напоролся на один такой взглядом: БУДЬ ГОТОВ, СОЛДАТ БУДЬ ГОТОВ, ГРАЖДАНСКИЙ Он подумал, что, раз уж военные служат стране и выполняют приказы, то на коленях должны стоять первые, а не вторые. Он подумал, что было бы неплохо перерисовать половину плакатов, когда… Он отвернулся от черных безликих фигур в касках и облизал губы, чувствуя дикое желание выкурить целую пачку сигарет. Дождь закончился. Натекшая посреди улицы огромная лужа красочно расплывалась бензиновыми разводами. Прохожие прыгали, стараясь не замочить ботинки. Группа солдат прошагала мимо, поднимая высокими сапогами брызги. Рич вздохнул. У него не было надежды увидеть хоть кого-то, когда он подходил к большому магазину и заглядывал в знакомый неприметный закоулок, но его старые-новые знакомые сидели на досках в почти полном составе. Грызли что-то засохшее насмерть и явно пропавшее, передавая по кругу гитару. Ричард не мог не присоединиться. — Может, скажете мне расписание ваших посиделок? Я искал-искал и никак найти не мог, — в этот вечер он вежливо отказался от протянутой ему еды. На благо собственного желудка. — А, может, мы тебе не доверяем, — усмехнулась девушка в перчатках без пальцев. — Приведешь какого-нибудь… а он к патрульным побежит. — Не побежит, — Рич закашлялся. — В смысле, не приведу. В смысле… не важно. Ты умеешь играть на гитаре? Он присмотрелся к девушке, к ее горбатой спине, большим глазам и тонким искусанным губам, покрытым засохшими сгустками крови. — Откуда ты? — Не слишком ли много личных вопросов? — Просто интересно, — развел руками парень. — Где поют песни про цветы на могилах. Девушка задержала взгляд на его ладонях, хмыкнула. — Ну я, положим, из ма-а-аленькой страны рядом. — Арид-Восток? Норт заинтересованно посмотрел на нее, склонил голову к плечу. Он о мире, о других континентах только в книжках читал. Каждая встреча с иностранцем, хоть с каким, его будоражила. Авергард редко решался пускать к себе беженцев даже из единственной страны-союзника. Наверное, потому что союзником она была вынужденным. Арид-Восток… — Ты бы знал, чего моему отцу стоило добыть разрешение, — разоткровенничалась девушка. — Говорил, на каждом пропускном пункте пристрелить хотели. Граница — это сущий пиздец… Она сдула с лица темную прядь, прикусила губу по привычке. — Так что там с гитарой? Научится хочешь? Ричард очнулся от задумчивого транса и помотал головой. — Хочу спросить. Что такого слащавого сыграть человеку, с которым ругаешься из-за не по размеру расставленных тарелок и неаккуратно сложенной одежды? Вокруг тихонько загоготали. Сидящий рядом мужчина пихнул его в бок, улыбнувшись: — Что, характер сложный попался? Красивая хоть? — Да, — запнувшись, все же ответил Рич, нервно заламывая пальцы и улыбаясь в ответ. — Красивая. Вы бы знали. Разговор завернул куда-то не туда. Норт представил что-то не то и точно покраснел. Девушка в перчатках без пальцев прищурилась. — Настолько много проблем? — Е…й бы расслабиться. Отвлечься на что-то, — Ричард неловко поерзал, спрятал руки под куртку. — Она… немного не в себе. После войны. Девушка как-то мечтательно и далеко уставилась в небо, слизывая с губ кровь. Взяла несуществующую гитару, сделала вид, что перебирает струны. Начала, будто бы тему поменяла: — В Арид-Востоке просто очень много красных цветов. Их и на могилы садят, и на день рождения дарят. Песни пишут. Сок из стеблей очень горький. Знаешь, почему? Все, кто сидел на досках, затихли, слушая. — …в одном случае: цветок расставания, горько, потому что сердце разбито. В другом: матери погибших солдат льют горькие слезы. Поливают цветы, а те прямо из тел растут. Длинными корнями прорастают в сердце, в глаза, в легкие. Девушка рассмеялась и взглянула на ошарашенного Ричарда. — Споешь ей про это, и расставание будет не таким уж и горьким! Вот она охренеет, представь! Они закончили на приподнятой ноте, компанию даже не разогнали выстрелами. Рич ощущал тепло в душе и в конечностях, ведь под конец сдался уговорам и выпил половину какой-то бутылки. В голове почти не шумело, но движения сделались легкими и стремительными. Хотелось свершений. Хотелось решать и решаться. Он вернулся домой. Он поднялся по лестнице и как обычно встретился с Уэйнрайтом возле двери, которую тот не мог преодолеть без ключей. Ричу было тепло. Элиасу было холодно, судя по степени бледности его лица. Ни единой кровинки под кожей. характер, может, и отвратительный, но, боже как стало бы проще, будь ты девушкой в самом деле, взаправду Ричард повис на майоре, и тот зашел в квартиру за них обоих. Спина оставалась идеально прямой, взгляд — устремлен вперед и только вперед. Ричу было тепло и ужасно весело. Иначе с чего бы ему ждать, пока гурковец уснет? Он научился некоторым правилам, живя под одной крышей с этим воплощением военного психоза: ляжете в одну кровать, и можно не пытаться встать незаметно. Элиас спал настолько чутко, что из-под его расслабленных рук невозможно было вытащить предмет. Даже одеяло, Элиас, ты чуть не вывихнул мне плечо, потому что я хотел укрыться?! Я ведь не со спины подошел! Элиас постоянно слышал шорохи. Настоящие ли, выдуманные ли, они тоже мешали ему засыпать. Пистолет под подушкой — реальная мера предосторожности, а не привычка из прошлого. Элиас ходил с огромными синяками под глазами, потому что постоянное ожидание боя выматывало. У любого имелся предел, даже у того, кто не признавался себе в этом. Уэйнрайт вырубался от усталости, как подкошенный, как минимум раз в неделю, когда его собственный организм просто отключал настырного человека, ставящего рапорты и тренировки выше здоровья. Тогда он спал, как убитый, как минимум час. Тогда Ричард мог делать, что душе было угодно. Еще лежа в кровати он, подвинув руку Элиаса и не ощутив в том признаков бодрствования, понял, что тот самый «подходящий момент» наступил. Зачем ждать-то? Немного пьяный, очень смелый и забывший о совести Рич запутался в одеяле, чуть не упал с кровати, но все же воспользовался чужим состоянием, чтобы узнать… что-то. Китель висел на стенке шкафа в коридоре. Во внутреннем кармане кителя пряталась странная фотография, которую майор бережно хранил. Когда Норт достал ее, увидел: ни одного излома, порванного уголка или потертости. Действительно бережно. Дата на обороте стояла давняя, Ричард первые секунд десять никак не мог сообразить и посчитать. Получилось больше тринадцати лет назад. Он не удивился, повесил китель обратно и повернул фотографию, ожидая что-то потрясающее, как минимум открытие вселенской тайны. В голове взрывались фейерверки, однако с невзрачной бесцветной картинки на него посмотрели какие-то дети. Фейерверки затухли. Два мальчика, один ростом повыше, совсем белокурый, второй — пониже, потемнее, почему-то на костылях: весь как-то странно перекошенный в одну сторону, так заваливающийся, что первому приходится поддерживать его за неровную линию плеч. Оба в рубашках, в черных штанах. У первого лицо знакомое, глаза настолько светлые, что на фотографии смотрятся жутко. У второго кривая улыбка похожа на гримасу боли. На заднем фоне — стена и колонна. Стол, кресло. Богатая обстановка, кажется. Еще с минуту Ричарду потребовалось на осознание, почему мозг отказывался принимать картинку за правду: маленький Элиас улыбался, показывая зубы. Радостный? Счастливый? Рич убрал фотографию обратно в китель, закрыл карман. Постарался вернуть все на прежнее место, если вдруг придется оправдываться за подозрительную активность посреди ночи. Он заснул почти сразу, вопреки всему. Утром даже не сразу вспомнил о том, что узнал. А у майора на лице не читалось ни единой эмоции. Заметил? Нет? Заметил? Нет? Норт обрек себя на пытку неопределенностью и целый день маялся, злясь, что воображение не в силах наложить реальность на прошлое. Элиас, и улыбается? Серьезно? Да кто бы говорил, может, на фото был не он! В целом, сделка с совестью прошла гладко. Когда пятый день с ссоры прошел в редко прерываемом молчании, Ричард понял, что пора мириться. Что не вынесет этого больше, что червячок вины уже завозился под ребрами и… Меньше знаешь, крепче спишь. И о том, что видел на всяких фотографиях до поры лучше не вспоминать.