Не(без)надёжен

Несколько дней прошло. Элиас точно знал. Ричард чувствовал, как руки сковывает дрожь осознания. Знал. Знал. Не мог не заметить. А ему становилось невыносимо стыдно за свои поступки — ничего нового. Не впервой самого себя называть идиотом. Рич вдруг испугался, что испортит отношения еще сильнее. А Уэйнрайт смотрел — подолгу и пристально. Тоже, в целом, ежедневное событие, но в его взгляде чудилось что-то неуловимое, темное. Как обвинение. Ричарду даже кошмары снились. Где он… В глаза ему смотрит — в больные, уставшие. Совершенно отчаянные. Это не майор Уэйнрайт. Тот где-то на самом краю, едва ли в поле зрения бродит, пугает черной формой и мерным топотом — как на марше. шаг, шаг, шаг А Элиас смотрит в ответ. У-лы-ба-ет-ся истерично, совсем не так, как на той фотографии. Прошлое не вернуть, не повторить, не забыть. Справедливости ради, на фотографии — тоже не Элиас. Элиас так улыбаться не умеет. Майор Уэйнрайт — тем более, там даже пытаться не стоит. Ричард думает, что не стал бы спасать его. Майора. Потом думает, что майор — это сам Элиас, и все это слишком сложно, не хочется разбираться. Хочется извиниться. Смотреть в глаза гурковцу по-настоящему невыносимо. В них война. А еще смертельная обида. Это — всего лишь сон. — Ну когда же ты прекратишь? Это каким-то образом кажется исходом похуже. У майора Уэйнрайта ледяные руки. У майора Уэйнрайта нет души, потому что его зрачки ничего не отражают. У Элиаса руки сухие, аккуратные, такие красивые. — Зачем ты… лезешь не в свое дело? И слова совсем тихие, покорные. Майор тоже никогда не кричит, но заставляет ежится от своего резкого, хорошо поставленного командирского голоса. А Элиас устал. Уже сдался. Просто вздохнул и… — Ты разговаривал во сне. Рич проснулся, вздрогнул. Повернул голову, наткнулся на немигающий взгляд в полутьме и испугался еще сильнее. — Твою мать, Элли! — Не называй меня так. Я просил. Он откинул одеяло и сел, поправив задравшуюся майку. Потянулся. Ричард разглядывал его спину, борясь с желанием протянуть руку и… коснуться. Они все еще не разговаривают, да. Точно. Они же в ссоре — Элиас сломает ему пальцы, наверное, если он попытается. Уэйнрайт без особого интереса спросил, прервав затянувшееся молчание: — Кошмар? — Ну… да, — коротко буркнул Рич, сжимая ткань своей футболки до белых костяшек. Военный встал, включил свет. Замерев, смотрел на Норта, а тот пялился в ответ, и это так сильно походило на дурацкий сон, что парень не выдержал. Он заполнил пустоту еще более дурацким, опасным: — Все же, почему тебе не нравится, когда я называю тебя так? Элли. Элиас дернул щекой, провел ладонью по шраму и нахмурился. Личный вопрос, как та фотография. Но он уже знал. На лице Ричарда все, как на транспаранте, написано. Поэтому почти ядовитое недовольство звучало, словно намек. Рич ни капли не удивился, когда гурковец все-таки ответил, пересиливая себя. — Так меня называл человек, которого давно нет в живых. — Очень давно? — Посчитай. Ричард съежился, стыдливо отвернувшись. Элиас прищурился, сложив руки на груди. — Ты… знаешь, да? — робко прошептал он. — Конечно, — едва не перебив его, поспешил подтвердить подозрения парня майор. — Я замечаю, когда ты трогаешь мои вещи. — Что, прям всегда? — Всегда. — Прости… Уэйнрайт сел на кровать, отстраненно потерев шрамы на ладонях. Ричард, борясь с неловкостью, позвал на помощь злость и выпалил: — Если не хотел, чтобы я видел, мог бы спрятать получше, а не провоцировать меня! Таким разочарованным гурковец еще никогда не выглядел. Рич скрипел зубами, отказываясь признавать свою неправоту, а тот и не собирался ничего ему доказывать. Элиас усиленно обдумывал что-то, поэтому не проронил ни слова в ответ на возмущения. Ричард вспомнил, что тысячу раз обещал себе быть терпимее и заставил себя заткнуться. Признать поражение, или вроде того. Не давить, не огрызаться. вести себя, как взрослый человек, а не как ребенок — Завтра рано вставать, — наконец выдохнул майор, используя универсальную отмазку. — Мне нужно поспать. — Тебе всегда что-то нужно, когда мы хотим поговорить о чем-то важном! — Мне нужно… подумать, — выдавил военный негромко, зарываясь в одеяло. В нем не было холода и обиды — того, чего Рич так боялся. В нем была неуверенность и отрешенная грусть. Почему-то. * * * Постепенно ссора сошла на нет. Элиас так и не удовлетворил ричардово любопытство, однако тот поостерегся соваться в чужую душу без спроса снова. В конце концов, когда Уэйнрайт вновь позволил взять себя за руку и переплести пальцы, Рич смог выдохнуть, как если бы на все эти дни дыхание задержал. — Прости. — Ты уже много раз говорил. — Просто ты не слушаешь меня, — Рич придвинулся еще ближе, так, чтобы их бедра соприкоснулись. Кровать неприятно скрипнула. — Мне не стоило так реагировать. И… так поступать. — Не стоило. — Ты был прав, а я — трепло. — Да. — Ну, может, не будешь судить меня строго в силу особенностей моего характера? — Норт широко улыбнулся, принимая вражеские условия перемирия. Майор дернул щекой. — Тебя… только могила исправит. — Ага… — Я серьезно, — Уэйнрайт невесело хмыкнул, аккуратно освобождая руку. — Думай, что говоришь. И кому. Некоторых вещей лучше не знать. некоторые знания и станут твоей могилой Рич сглотнул, кивнул, сделав вид, что все понял. И на следующий же день забыл о предостережениях. Его занимала большая проблема: он обнимал и целовал человека, о котором почти ничего не знал. Как тут вообще можно держать себя в руках? Захоти Элиас что-то скрыть, Норт никогда бы не узнал об этом, верно? Значит, он просто не мог сказать прямо: ну, давай, спроси. Раскопай скелеты темного прошлого. Мне нужно выговориться. Черт его знает, что творилось в этой голове. Рич надеялся, что как обычно угадает чужие желания. За последние дни Уэйнрайт стал еще более задумчивым и тихим, чем обычно. Казалось, это было связано с работой, но он, конечно, молчал. На запястьях не появлялись следы от электричества, на спине — кровавых росчерков. Можно было не волноваться, но Ричарду порядком надоело это прохладное нежелание разговаривать. Ссора-то прошла, а разочарование осталось. Как у родителя, ребенок которого вытворил что-то особенно безобразное. Как-то во время одной из долгих прогулок майор, сражаясь с нескончаемым потоком вопросов от Норта, упомянул, что любил сладкое: те зубодробительные батончики, которые в магазинах, на памяти Рича, никто никогда не осмеливался покупать, дешевые, тошнотворно-приторные конфеты и булочки со странной начинкой. Ричард, ощущая себя гениальным переговорщиком, решил начать с малого и сходил в магазин за сахаром. Погодя проверил знакомый темный закоулок, но девушки из Арид-Востока с товарищами там не оказалось. Утром, когда заспанный и встрепанный Норт поставил перед сидящим за столом, уже одетым в форму гурковцем грустно-серого цвета пакет, тот уставился на него, как на чудо света. — Что это? — Сахар. Написано большими буквами, — ухмыльнулся Рич, отодвигая для себя стул. — Я не… — Ты такое любишь, ты сам говорил. Хоть в кофе добавляй! А то тем, что ты пьешь, можно пытать людей. Он, честно говоря, никак не мог понять, почему Элиас отказывал себе даже в этом. В холодильнике никогда не нашлось бы нормальной еды: не из-за нехватки денег, с чем однажды столкнулся сам Ричард. Уэйнрайт готов был съесть что угодно, будто совсем не чувствовал вкуса. Может, так и было. Получать удовольствие от чего-то настолько обыденного его отучила война. Существуй, страдая от голода. Живи, дожидаясь конвоя с провизией. Снова ешь. Перебои снабжения — потерпишь, пока желудок скручивается в узел. Ричард слишком хорошо знал это ощущение. Ему хотелось, чтобы военный дал волю своим предпочтениям. Он, боже, учил его жить. Он поперхнулся воздухом, когда гурковец действительно добавил в кофе сахар: одну полную ложку. Две. Четыре, а потом пятую напоследок. — Ты что… ты это будешь пить?! — Мне нравится. Давно так не делал. Спасибо. Его губы растянула слабая, призрачная усмешка. Ричард понял, что привезет хоть целую фуру сахара с отвратительными сладкими батончиками, если Элиас опять поблагодарит его, улыбнувшись. — Если тебе нравится, почему сам себе не покупаешь? — поинтересовался он, подперев подбородок кулаком. Любуясь. Уэйнрайт пожал плечами, глотая свой напиток. В кружке оседала не успевшая раствориться сахарная гора. — Мне все равно. Вкус не так важен. — Хочешь, буду тебе покупать? Светлые глаза подозрительно, насмешливо блеснули. — Это такой способ извиниться? — Не совсем… — Я не злюсь, — вновь пожал плечами майор, сделав последний глоток и отставив кружку. — Уже давно. Все равно должен был тебе показать. Я... хотел. Позже. Норт пристыженно сник и улегся на стол, пряча лицо в сгибе локтя. — Я был пьяным. Захотелось… узнать о тебе больше. Мне не хватает терпения… — Да. Не хватает. Парень вздрогнул, когда на его плечо легла рука. Перед ним на столе оказалась фотография, из-за которой мир чуть не рухнул. Элиас подвинул ее ближе. — Это я. — Да понятно. Не так уж сильно ты изменился, — глухой смешок быстро угас. Сильно, на самом деле. Если бы не волосы и глаза, ничего не выдало бы в майоре этого жизнерадостного ребенка. — Сколько тебе тут? — Рич, едва касаясь, взял фотографию и перевернул, разглядывая дату. — Десять? — Девять, — немного помолчав, поправил Уэйнрайт. — Я пока еще дома. Незнакомая богатая обстановка, стол, кресло, колонна. Что-то, чего Ричард никогда в своей жизни не видел. — Ничего такой дом. Среднестатистический, да? — съязвил он, присматриваясь. — Моя мать была довольно состоятельной. — просто ответил Элиас. Мальчики со старого снимка выглядели все такими же жуткими, нереальными. Особенно тот, что на костылях. — А это?.. — начал было Ричард, но не смог сформулировать мысль. Элиас понял и зачем-то объяснил, явно делая себе больно: — Человек, которого давно нет в живых. Его голос стал похож на далекое эхо. Лицо не побледнело даже, а посерело. Рич испугался, положил фотографию на место и подавил пытающуюся взять тело под контроль дрожь. Элиас выглядел не печальным — абсолютно убитым сожалением и застарелым горем, которое душило его каждый день. Каждый час. Оттого, насколько быстро идеальный солдат сменил сломленного, потерявшего все человека, у Норта закружилась голова. — Потом. Иначе не смогу работать. Мне пора, — майор застегнул последнюю пуговицу рубашки, одернул китель и встал. Лишь прямая, как доска, спина выдавала его напряжение. Фотографию он не взял, даже не посмотрел на нее. — Эй, ты уверен… — Ричард придержал его за рукав, заглядывая в глаза. Пустые, потухшие, мертвые. — Что о таком нужно рассказывать… — Да. Так правильнее. Честнее. Вечером Рич впервые услышал, как Элиас смеется — хрипло, скрипуче, бесшумно. Смех, словно надрывный шепот или свист сквозняка в сгнившем окне. Он расчесал татуировку на шее до кровавых царапин, сидя в коридоре. Придя домой, не снял сапоги, измотанно осев на пол прямо перед дверью. Ричард, как увидел это, подбежал и бухнулся на колени рядом, пытаясь понять, что делать, но был остановлен рваным, на грани слышимости, вздохом. Почти всхлипом. У Элиаса подрагивали пальцы. — Немогуянемогу вспоминать, — прошипел он, зажмурившись. — Оно… — Успокойся, не нужно, — Норт схватил его за плечи, сжал, надеясь привести в себя. — Я здесь, слышишь? Не вспоминай. Майор уставился в ближайший угол, будто переживал в нем самые ужасные события своей жизни. Прикусил губу до крови, вжался спиной в стену, вздрогнул: — Оно убивает меня. Ричард обернулся через плечо, посмотрел туда же, естественно, ничего страшного не увидев, и выругался.