Не(без)надёжен

* * * Электричество вырубило внезапно. Вернувшиеся из города сказали — во всех районах. Уже который раз за последний месяц. Зловещий, неприятный уху гул все еще вибрировал в воздухе. Рейн застыл, сжав кулак так сильно, что ногти поцарапали ладонь. Его плечо сжимала чужая рука: Сотый безмятежно покачивался, сидя вместе с ним на кушетке. Лазарет погрузился в полную темноту: вечером, под темными грозовыми тучами, угадывались лишь силуэты людей и построек. — Что-то они зачастили, — прошептал Сотый почти весело. Тридцать Девятый вздохнул. — Усиливают оборону, — он раздраженно остановил свою нервно запрыгавшую ногу. — Это ты с чего решил? — Постановление… не помню номер. Об этом печатали. И еще по общему радио недавно передавали. — Хм. Значит, я опять все пропустил. — Делают укрепления под напряжением, наверное, — медик пожал плечами. Он не знал и думал, что вряд ли когда-нибудь узнает. Правительство, конечно, сделало заявление. Те из «мертвецов», кто разбирался в технике, говорили, что сами не имеют о происходящем ни малейшего понятия. Вот Сто Пятый с товарищем на войне обрывал чужие линии коммуникаций, а теперь только руками разводил: — Вы представляете, что там за херня, для которой нужно столько энергии?! Может, и укрепления. Даже электрические заборы дорого обходятся… …как будто это имело хоть какое-то значение. У Рейна, вообще-то, были дела поважнее беспокойства о вещах, от него не зависящих. Его сознание играло с ним, издевалось даже не бесконечными нервными тиками. На поверхности плавало такое нужное, почти стертое имя важного человека. Как же он выглядел? Как же его звали… как? чточточточточточтокакжетак — Успокойся. Может, в темноте лучше пойдет, — поддержал Сотый, усмехнувшись. Рейн не мог увидеть, но представил, что он болезненно-криво улыбается. На его лице только так и получалось. — Зачем ты вообще пришел? — голос вдруг задрожал, Тридцать Девятый раскашлялся, пощелкал пальцами. — Я не просил тебя… — Потому что никому не станет легче, если ты доведешь себя до срыва. Некоторые вещи действительно не стоит помнить. Рейн фыркнул, недовольно сбросил его руку с плеча и горько прошептал: — Ты думаешь, что понимаешь? Покалеченный солдат ответил: — Тебя? Совсем не понимаю. Зачем тебе вообще нужно мучить себя. Он всегда был таким — часто говорил, как философ или учитель. У него, у этого странного человека, совсем не было привязанностей. Ему исполнялось двадцать три — ненамного младше командира и ненамного старше Тридцать Девятого, — но то физически, а у себя в голове ему стукнула уже, кажется, целая тысяча. Светлый взгляд, далекий, как из космоса. Ужасная изуродованность. Приметы про «удачливость». Таких обычно называли блаженными, если странности в поведении имело смысл замечать. В их-то отряде? Смешно. Рейну было все равно. Он просто тихо надеялся, что верил не зря. Те, кто нравился Сотому, под пули не попадали. Счастливчики. Рейн очень-очень хотел жить. Жить, а не считать, сколько времени отмеряно до расстрела. И поэтому… — Мне это нужно… чтобы найти себе место. Чтобы… стать нормальным. Вернуться по следам на песке, сквозь слезы и боль, и найти то, от чего когда-то пришлось сбежать. Рейн хорошо себя знал. На самом краю пустыни в голове — обломки разбившегося самолета и маленький труп внутри. Гнилостный запах, пропитавший мысли так давно, привычный уже. Это ведь… нездорово. — Нормальным? — Райли хрипло рассмеялся. — А мы все, значит, сумасшедшие? — Да, — Тридцать Девятый прогнал из головы и командира, и Восьмого, и Ричарда. — В одной огромной братской могиле… закончим. если останется, что хоронить щелк-щелк-щелк — Война сделала нас такими, — он продолжил. — Если некоторые вещи не стоит помнить, то я хочу забыть именно ее. Теперь понимаешь? Сотый промолчал. Прожектор на улице включился, осветил помещение через окно. Рейн проморгался от ударившего по глазам света и повернул голову, чтобы увидеть ту самую улыбку, которую он представлял. Печальную, умиротворенную. — Если это сделает тебя счастливым, надеюсь, ты проживешь дольше меня. Тридцать Девятый сглотнул ком в горле. — До тридцати хотя бы дотянуть… за всех, кто ушел. — Вот и позаботишься о похоронах. Однажды войны закончатся, а Рейн не сможет жить без них, если не вспомнит прошлое. Почему-то убежденность в этом была сильнее отчаяния. Сотый не понимал, насколько ужасно чувство пустоты в нем — осознание масштабов потери. Человек-без-имени ведь обещал ему настоящую жизнь. Он мог бы быть… свободным целым здоровым счастливым А сейчас, спустя годы, Рейн не был способен вспомнить, как он выглядел перед смертью. Какого цвета был его глаз, единственный оставшийся после того, как череп разметало ошметками. Имя. Имяимяимяимяимяимя черт возьми это ведь несложно! п о м н и т ь — Я и командиру говорил. То, что прошло, не вернуть. Ни-ког-да, — объяснял Сотый, будто ребенку, и останавливал медика от попыток навредить своим глазам царапанием. — Это должно меня успокоить?! — Откажешься от своих попыток покопаться в себе, сразу станет легче. — Да пошел ты! Мой выбор! После той ночи Рейн и напивался, и курил, и записывал свои мысли на бумагу, стараясь пересилить тики. Разве что препараты не принимал, боясь превратиться в Криса. Не особо помогало. Он не сдавался. От маленьких деталей к общему — картинка сама сложится, верно? лица смазанные, пахнет паленым, пахнет разложением, потому что люди умирают, а тела никто не забирает грустно а еще пахнет кровью, всегда пахнет кровью, он врач, он привык ——— говорил ему быть аккуратнее ——— был высоким. Когда он обнимал его, Рейн хватался за форменную куртку и утыкался лицом ему в живот ——— Когда Рейн терялся, он звал ——— ———? А-р---р? ар А-р-… Он чуть не подрался с Сотым, который, несмотря на его злость, никак не изменился в лице. Привык, конечно. Тридцать Девятый слишком быстро дышал. Пальцы дрожали так сильно, что даже щелчки не получались. * * * Сара не думала, что удар получится таким сильным. Чужой удар. Она не удержалась на ногах и отлетела к стене — ударилась спиной о щиток, помяв мягкое железо. Может, за это ей выпишут штраф. Когда напишут в удостоверение очередное замечание о начале драки на рабочем месте. — Сара! Ты жива?! — сквозь шум в ушах пробился визгливый крик. Девушка мотнула головой, сплюнула через плечо. Причина ее теперешних проблем оставалась неподалеку: сидела на полу в нелепой позе, прижимая к груди странной линией изломанную руку. Неужели перелом? Из носа ручьем текла кровь. Во рту быстро скапливалась слюна, смешивалась с ней. Сара сплюнула снова. — Порядок. Иди нахуй отсюда! — крикнула она своей подопечной и постаралась встать прямее. Противник в два шага оказался рядом, схватил ее за грудки и почти приподнял над полом. Так просто, будто бы совсем не напрягаясь. Сара схватилась за его запястья в бессильной ярости, начала пинать все, что попадалось ноге. Ее грубо встряхнули. — Ты че, малолетка, бесстрашная? Или тупая? Зачем влезла?! — Тебе, уебку, легко издеваться над теми, кто не может тебе ответить?! — она оскалилась, и ее зубы выглядели страшно, она знала. Еще один удар выбил что-то твердое изо рта. помнишь? так уже случилось однажды Восьмой… Не больнее, чем гниющие десна в целом, Сара даже отвлекалась от этого ощущения, когда получала по лицу и пробовала собственную кровь на вкус. В последнее время по лицу она получала часто. Ричард в детстве с таким энтузиазмом в драки не лез. А она и не думала, что ей понравится. — Я сегодня добрый. Кто-то другой возьмет, да и убьет тебя. Запомни, наглость никто не любит! Она свернулась калачиком, пока ее пинали. Вздохнула с облегчением, когда оставили в покое на холодном сером полу, приподнялась на дрожащих руках. Та, кого она защитила, подкралась ближе и тихонько присела рядом. Она была такой несуразной, еще слабее Сары. Ее звали Морин Берр. Она была какой-то непропорционально вытянутой, слишком высокой. Светловолосой, вечно встрепанной, как маленькая птичка. И примерно настолько же беззащитной. Сара задумчиво глянула на нее исподлобья. — Спасибо, — Морин всхлипнула, улыбнулась. — Не думала, что дойдет до… этого. — Я привыкла. Веришь, нет, мне даже нравится. Она то ли ухмыльнулась, то ли скривилась и зажала рот ладонью. Морин неуверенно посмеялась. И тогда Сара, сумев наконец сесть, спросила: — Это правда? Ну, что они все говорят? Просто интересно. — Нет, конечно нет! — Берр вздрогнула и покачала головой. — Они всегда разное говорят! Им лишь бы прицепиться… Морин была чем-то вроде достопримечательности в этой компании — тут, в огромных ангарах, собирали части машин военного назначения. А ее почему-то считали сумасшедшей, мол, она убила своего ребенка. Или мужа. Или мать. Или сестру. — Н-да-а, кому-то ты перешла дорогу, — протянула Сара, поднимаясь на ноги. Она не верила, что этот безобидный человек вообще мог сделать что-то плохое. Девушка покраснела, отвернулась и ничего не ответила. Сара покачнулась, перетерпела звон в голове, пошагала, опираясь на стену: — Пойду, замечание получу. Все равно уволят. — Но разве… — Они сказали, что уволят на третий раз. Это — четвертый. Какая разница, если денег все равно мало? Ни на лекарства, ни на лечение зубов не хватит. Дела были плохи, состояние становилось только хуже. А с его ухудшением росли злоба и какое-то отчаянное желание действовать. Сара забрала свое удостоверение и ушла, не попрощавшись. Проводила Морин до ближайшей больницы, чтобы проверить руку: действительно, перелом. Пока ждала, трогала наливающийся под глазом синяк с нездоровым удовольствием. Потом они вместе застряли у больницы, потому что начался дождь. Вечер приносил холод, штормовой ветер усиливался. — Хочешь, добежим ко мне? К моему дому ближе, — предложила Сара. Морин, к ее радости, кивнула, поглаживая свое забинтованное предплечье. В пустую квартиру не так уж сильно хотелось возвращаться, а с товарищем было не так одиноко. Берр помогла подняться по лестнице, рабочей рукой обработала раны тем, что нашлось в домашней аптечке, пока за окном бушевала погода. — Ты хороший человек, — негромко сказала она. Сара промычала что-то невнятное, вновь погружаясь в нарастающую боль во рту. Это становилось невыносимым. В холодильнике из еды оставались лишь мягкие безвкусные кашицы. Сара разбавляла их водой и давилась ими, через силу проглатывала. Каждое утро просыпалась с мыслью, что не хочет больше просыпаться. Уэйнрайт давно не приходил, передать Айше записки не получалось. Вестей от Ричарда тоже не было. она была такой жалкой слабой Мысль об этом мучила наяву и во сне. Самооценка пробила дно, но то факт. Она всегда проигрывала, всегда ждала подлости. От каждого человека. — Мне не стоит спрашивать про зубы? — Не стоит. — Хорошо, извини. Дождь закончился. Я пойду, пожалуй. Они просидели на кухне с час, и ливень утих. Морин ушла, еще раз поблагодарив за все. А Сара легла на диван, вперилась взглядом в настенные часы, которые купила недавно, чтобы не слушать абсолютную тишину, и задумалась. тик-так-тик-так-тик-так Вот о чем задумалась: как защититься, если природа на тебе отыгралась? Как отомстить за обиды? Людям вроде Морин без помощи не обойтись. Ни силы, ни ловкости, ни ума — что же, сдаваться? Сара не хотела быть на нее похожей. Она жуть как хотела быть сильной, чтобы никогда больше не попадать в ситуации подобные… — Тебе же нравится? Нравитсянрпаитсянравится! По глазам вижу! Не сопротивляйся! …той. — Ненавижу свою жизнь, — прошептала девушка, прячась лицом в подушку. Слезы жгли глаза, впитывались в ткань. * * *