Не(без)надёжен

{} больно Он должен был привыкнуть. Всегда одинаково: ответ нервных окончаний на раздражители. Незначительно. Несущественно. Как сунуть руку в огонь и смотреть смотреть смотреть смотреть на трескающуюся от жара кожу, тающие в пламени старые шрамы, чернеющие пальцы. п о ж а л у й с т а х в а т и т Солнце спряталось за бесцветными облаками, за поднявшимся в воздух пеплом, за расплывающимися темными силуэтами. нетнетнетнет Они громко смеялись. Тыкали стволами винтовок в татуировку на его шее, угрожали, будто это имело значение: — Как настроение, парень? Готов? Бессмысленным белым шумом, полными ненависти и злорадства голосами: — …все твердили, какой ты умный. Догадаешься, что мы с тобой сделаем? готовготовготовготов? отдать жизнь за отечество майор проснись Тугая веревка превращала запястья в кровавый фарш. Элиас делал только хуже, шевеля руками в попытках ослабить ее, потому вскоре перестал. Все силы тратил на то, чтобы не вздрагивать, когда толчки и пинки задевали его сломанную ногу. Он не отрывал взгляда от земли, пока не становилось слишком невыносимо. Слишком. Они заставляли его смотреть. это сон? настоящее? прошлое? просыпайся, майор про-сы-пай-ся Сваленные в кучу тела, казалось, шевелились — мухи ползали по пропитанной кровью форме, жужжали, копошились в глубоких ранах. В е з д е чертовы мухи, личинки, грязь и отвратительный запах, провалы вместо глазных яблок, посиневшая кожа. Цена одной ошибки. б о л ь н о Его, Элиаса, вина. Мухи на нем самом, на его руках, на его лице, в его волосах. Заражение. Гниение. Заживо? Они… заставляли его смотреть. Специально сложили трупы рядом, чтобы он сходил с ума и блевал остатками желудка, когда тошнота кружила голову. Он знал, что они убьют его. Он пытался быть готовым. давай, ты уже проходил через это однажды Он стоял достаточно близко, чтобы видеть собственные глаза, и смотрел на себя-прошлого со стороны, отстраненный, оцепеневший. Очень реалистичный сон. Страшный сон. Никак не проснуться. Желание сдаться было таким сильным. Он… помнил. Все равно боялся. Трус. Позволил своим подчиненным умереть. Виноватвиноватвиноватвиноват. разве заслужил, а, майор? быструю смерть не стыдно? чудовище Всегда им был. Если бы мог говорить по своей воле тут, в старом кошмаре, сказал бы себе-пока-еще-не-майору — сдохни наконец. Перестань сопротивляться. Не смотри, ни в коем случае не смотри. Хватит! Но они заставляли его смотреть. Пила разрывала мягкую, подгнившую кожу, рой мух гудел громче, трещали шейные позвонки. Солдаты Центральной Коалиции отрезали трупам головы, насаживали их на воткнутые в землю колья и заставляли. его. смотреть. — Совсем дети… грустно, конечно. На что надеялось ваше командование? — Мы их пожалели, Нулевой. Так ведь тебя называют? Они мертвы, им плевать. А ты будешь чувствовать все. Солдаты Центральной Коалиции поклонялись очень странным богам. Восьмому понравилось бы. Жалко… проснуться не выйдет. Ответ нервных окончаний на раздражители. Несущественно. Какая разница? Проснуться не выйдет, если вся жизнь — кошмар. Смерть будет милосердием. Смерть. Смерть. Смерть. Все, что занимало мысли. Элиас Уэйнрайт — очень-очень-очень-очень плохой человек. Должен умереть. Может, в этом суть? Заслужил. Верно. Мерзость. Исчезающие на горизонте темные силуэты. Насаженные на колья головы и жужжание мух. Холодно и душно. Лихорадка? Ноги не доставали до земли. Птицы кружили в небе, примеривались, как бы выклевать глаза умирающему человеку. По присыпанной порохом, уставшей от взрывов земле расходились сухие трещины. Кровь ее накормила, снова. Кровь… …на руках. Ржавые гвозди в ладонях. Проснись? так больно Не сны даже, а воспоминания. По прошествии стольких лет сломанный мозг придумал тысячу изощренных способов сделать их еще мучительнее и ярче. Элиас скрипнул зубами и хрипло застонал, вынырнул из одной темноты, чтобы оказаться в другой уже наяву. В ушах звенел крик: он никогда не смог бы забыть, как громко орал, отдирая руки от досок и падая на землю, прямо на сломанную ногу. Не смог бы забыть: истощение и паника, это странное состояние разума, совсем не похожее на ту безучастную апатию, что окутывала теперь. Учитывая ситуацию, удивительно. Уж точно безопаснее альтернативы. всего лишь плохой сон Элиас вздохнул, размял затекшие плечи и вновь улегся на холодный пол, подложив ладони под голову. Шрамы фантомно горели, пока кошмарные видения таяли, прятались — до следующего раза. До следующей попытки поспать. В темноте и тишине мерещилось… всякое, шорохи и навязчивое, невидимое присутствие кого-то чужого. Жутко. Пытка сворачивала время в петлю. Сколько дней прошло? Уэйнрайт старался считать — пять… шесть… неделя? Как быть уверенным? Нет окон, нет звуков, вообще никаких, даже глухих намеков на жизнь по другую сторону стен запертой камеры. Конечно, Они знали, что делали. Использовали его страхи и рефлексы, как если бы воспитывали надрессированную собаку. Элиас ненавидел темноту, тишину и тесные помещения. В них находились вещи похуже физической боли. Бред, эмоции. Рефлекс — сердце сжималось в ужасе, а майор становился очень послушным. Подчинение и покорность, покорность, покорность, сможешь подумать о чем-то другом? Будто есть выбор. Будто это все — нереально. Заткнись, Рич. Настырно лезущий в мысли голос странным образом убаюкивал. всего лишь плохой сон Уэйнрайт не шевелился; глядел в пустоту и заторможено моргал, вяло поддерживая с ним, с воображаемым Ричардом, диалог. Рисовал под веками черты его лица. Минута за минутой, секунда за секундой, капля за каплей утекающего здравомыслия. Толстая железная дверь открывалась по расписанию: шесть часов-три часа-три часа, он старался считать. Белый свет разъедал сетчатку, словно кислота. — Как самочувствие, Нулевой? Сил едва хватало на то, чтобы поднимать себя с пола, когда приказывали. Элиас по привычке тянулся к поясу и с досадой вспоминал, что абсолютно беззащитен перед внимательными взглядами, грубыми прикосновениями, ремнями и иглами. — Удовлетворительно, — его речь была спокойной, уверенной. Пальцы не сгибались. Пальцы не сгибались. Казалось, словно вся правая часть организма отмерла. Иногда майор задумывался: что Они сделают, если рука однажды перестанет его слушаться. В особенно отвратительные ночи это тоже снилось ему в кошмарах. бесполезный кусок м я с а Пятнадцать миллиампер, если приказа не было достаточно — Уэйнрайт вздрагивал, проглатывал ругательства и сжимал заключенное в металл запястье дрожащими пальцами. Падал на колени. Сплевывал вязкую слюну. Падал на колени. Падал. Падал. Падал. Захлебывался в кашле. Все равно поднимался. Слышал издевательски-довольное: — Хорошо, Нулевой. И тонул в жалости к себе. — Вперед, Нулевой. Еще несколько вопросов. — Так точно. Еще несколько. Еще раз. Еще раз. По кругу. …низкий потолок. Нет окон, нет звуков. Начищенный до блеска пол, белые стены. Стерильно, безлико, удушающе-тесно. Элиас пялился в отвратительно низкий потолок и давил в себе страх, делающий дыхание прерывистым. Волнение билось кровью в висках, в сгибе локтя, куда была воткнута длинная игла иньектора. Ремни держали ноги, запястья, горло — мешали глотать. Беспомощность, как болезнь, накатывала волнами слабости. — Тебе есть, что рассказать нам? — Никак нет. Эмерсон усмехнулся. Он только сменил другого, полковника Мильса, и теперь сидел за столом, закинув ногу на ногу; буравил своего подопечного внимательным, немигающим взглядом. — Уверен? Уэйнрайт устало выдохнул, ответив по-уставному, равнодушно. Под заевший в сознании знакомый, веселый смех Норта раздраженно подумал, что бы такого сказать, чтобы от него наконец отъебались, потому что терпеть становилось все сложнее. Молчать. Выкручиваться. Едва не физическое наказание — игнорировать приказы. — Галлюцинации из-за… нервного напряжения. — Что же его спровоцировало? — Полагаю, отсутствие работы. …препараты в крови развязывали язык, но становиться честным было никак нельзя. Если узнают — заберут все, спишут, уничтожат, а умереть не дадут: война покажется сказкой. «Мертвецы», Ричард и Сара, все заплатят. Из-за него. Очень-очень-очень плохой человек, Элиас Уэйнрайт. — Отсутствие? Ты сам говорил об усталости, — мужчина хмыкнул, не впечатленный. — Мы думали, твои проблемы остались в прошлом. — Не в полной мере, — голос не дрожал, хотя внутренности леденели от паники. — Значит, считаешь, что твое состояние недостаточно стабильно для выполнения обязанностей? — Никак нет, я… — Понятно. Они уже спрашивали это, те же вопросы по кругу, лишь формулировка была иной. Элиас начинал забывать подробности собственной лжи. — Оказался бы ты здесь, если бы ничего не скрывал? — Никак нет. — Понимаешь сам, Нулевой. Несмотря на все, мы всегда тебе доверяли. — Так точно. Правда-правда, Элиас уже несколько месяцев не был уверен даже в самом себе, не то что в чужих действиях. Оценивать — сложно, проще принять написанную уставом истину. Верно? Так точно-никак нет, личности нет, мнения нет, боли нет. Не было. Пока Ричард все не испортил. — …однако от тебя многое зависит, Нулевой. И ты заставляешь нас беспокоиться. Неблагодарно, м-мм? Как думаешь? — Я никогда не нарушал регламент, — Уэйнрайт позволил себе недовольно хмыкнуть. — Господин полковник. — Так уж? — улыбка Эмерсона сделалась совсем веселой, отчего майор поежился, чуть дернул скованными руками: надежно, не сбежать. Потом Эмерсон продолжил: — Мы опросили некоторых людей. Там, где ты живешь. Помниться, когда-то ты говорил, что для работы тебе нужно больше свободного от подчиненных пространства, и мы согласились. Где же ты тогда пропадаешь? На прошлых допросах никто об этом не упоминал. Элиас прикусил язык, подавив сильную дрожь. — Появляешься нечасто, и даже… с кем-то. С кем-то конкретным? Или рассказывать нечего? Нет, конечно, отчаянно подумал гурковец, аккуратно скосив глаза на совсем не добро улыбающегося военного: соседи не сказали бы многого, не после того, что он устроил под окнами. Побоялись бы. И Рич сидел бы сейчас напротив него, так же привязанный, поэтому… — Никак нет. Галлюцинации сильнее из-за меньшей дозы препарата, плохо переносится в… одиночестве. Нужна была помощь. Для эффективности. — Значит, твой заместитель? — протянул Эмерсон как-то недовольно, разочарованный в том, что странному поведению нашлось объяснение. — Так точно. Проводил больше времени на базе или с ним. — Восьмой подтвердит? — Конечно. Подтвердит кто угодно, пусть опасную ложь. Его солдаты. Его, а не Их. Элиас стиснул зубы, чтобы сдержать рвущийся изо рта облегченный вздох: дело, вроде бы, сдвинулось с мертвой точки, значит, до конца недалеко. Эмерсон задумчиво потарабанил по столу пальцами. — И все же, галлюцинации. — Сильнее, но в пределах допустимого. Не помешают, если пресечь приступы сейчас. — Что-то изменилось, — помолчав, высказался наконец мужчина. Он прищурился и усмехнулся вновь, чему-то своему. — Я тебя знаю. Мы не контролируем тебя, а ты как-то… ты не сообщаешь обо всем. Скрываешь. Задумал что-то? Майор пусто глядел перед собой, не реагируя на провокацию — будь в подозрениях хоть капля реальной угрозы, ему бы и объясниться не дали. Однако все равно вздрогнул, стоило Эмерсону процедить: — Поступишь, как поступил Первый? — Нет! — даже голову повернул, чтобы поймать взгляд помрачневшего полковника, и запнулся, когда ремень впился в шею. — Никак нет, я… присягнул на верность и дал клятву. Мое состояние не имеет значение. Я не предатель. Наверное, искренность удовлетворила Эмерсона. Холодная ненависть, то, что невозможно подделать. Он только головой покачал: — Подчинение и покорность, Нулевой. Не забыл? Вернешься к работе, как только мы разберемся с твоей головой. крепись, майор тебе ли бояться испытаний на прочность? Снова. Опять. Шесть часов-три часа-три часа. Самые сложный бой — последний. Как на войне. в чем же покорность? сам понимаешь Рич стоит этой боли Внезапное осознание. Элиас испугался бы, останься в его голове что-то кроме искр и лекарственного тумана. Теням негде было появляться. Темнота и тишина — другие, приятные. Покой. Почти смерть. Закрыть глаза и навсегда заснуть, чтобы перестать, лежа на холодном полу одиночной камеры, волноваться не о себе, а о Ричарде. Двенадцать дней прошло. Двенадцать чертовых дней. {} . . . Сгущались сумерки. Такой закат, которого боялся Тридцать Девятый — и половина отряда вместе с ним, вспоминая о крови. О войне. Неожиданно тонкие, легкие облака растворялись в бордовом мареве. Зловещая атмосфера убивала даже ветер. Восьмой с кривой улыбкой разглядывал свои окрашенные красным ладони, сжимал-разжимал кулаки; невольно вздрагивал каждый раз, когда в тишине полигона звучал выстрел. Оружие задорно щелкало перезарядкой: Элиас мучил третью мишень, будто она превратилась в живого врага. В его сосредоточенные, пустые глаза жутко было заглядывать. Иногда Вайсс, заскучав, спрашивал: — Как оно, командир? И не получал в ответ ничего, кроме едва слышного шипения сквозь зубы. Уэйнрайт хмурился, как от мигрени, и часто-часто моргал, возвращая концентрацию. Его рука нетвердо дрожала, отчего выстрелы делались раздражающе-неточными. Закатанные рукава рубашки не скрывали теперь: в месте сгиба локтя расползалась фиолетовая гематома. Кожа на правом запястье растрескалась. — Что за херню тебе вкололи? Крис завороженно наблюдал, как красиво падал свет на серьезное, строгое лицо, и забывал волноваться. Майор, кажется, выругался и поскреб шрам, от мочки уха до подбородка. Говорил медленно, спотыкаясь на словах: — Не знаю. Экс…перимент. Крис хмыкнул, спрятав ладони в карманы, и опустил голову, когда Уэйнрайт, резко повернувшись, направил пистолет прямо на него. Взвел курок. Что бы ни произошло за почти две недели его отсутствия, Они легко превратили живого Элиаса обратно в полумертвого солдата — Восьмой тоже умел приглядываться. Даже если становилось так тошно, что хотелось сдохнуть. Каждый. Раз. — Командир? — Выполнишь любой приказ? — Конечно, командир. — Слежка. Если бы Они прислали кого-то… — гурковец нервно дернул щекой и нахмурился еще сильнее. Вайсс подумал бы, что ему прикажут кого-то устранить, но все оказалось гораздо проще: — Найдешь Ричарда. Скажешь, что теперь это стало слишком… опасным. У него много времени. Справится со всем сам. В груди зашевелилось нечто мерзкое и неприятное, однако Восьмой лишь послушно кивнул, прикрыв глаза. — Так точно. Элиас перестал целиться в него из пистолета. Злости в его подрагивающих пальцах хватило бы на убийство подчиненного, точно. * * *