Сорви-голова

В плену. — Неожиданная встреча. — Подлый приказ. — Появление Фанфана. — «Подколем свинью!» — Чудесное спасение. — Разговор в лазарете. — На станцию! Очнувшись, Сорви-голова не сразу понял, где находится. Зато сразу ощутил натяжение врезавшихся в избитое тело ремней, когда попробовал повернуться набок, и невольно охнул. Похитившие его солдаты выместили на нём всю свою злобу, нещадно топча ногами потерявшего сознание мальчишку. Теперь он лежал в каком-то сарае на куче грязной соломы. Наверное, в ожидании рассвета, когда столь ценного пленника захотят увидеть более высокие чины, понял Жан. А рассвет уже заглядывал в щели между досками. Прекрасный рассвет Трансвааля, и ветер вельда врывался снаружи, будто приглашая следовать за собою… лететь прочь отсюда. Прочь, прочь… — Да я бы с радостью, приятель, — тоскливо пробормотал Сорви-голова, подтягивая колени к груди и не обращая внимания на боль от ремней. Наконец ему удалось приподняться и сесть, опершись спиной на стену сарая, и он принялся ждать своих палачей. В том, что придут именно палачи, он не сомневался. Как и в том, что не получит ни крошки хлеба, ни глотка воды. Какая еда и вода? Это буры были великодушны к пленным. А британцы… Будут измываться, пока не замучают насмерть. Лучше бы сразу расстреляли. Но такие мысли были слабостью, недостойной бойца. «Пока ты жив, всегда есть надежда», — сказал себе капитан разведчиков, и тут снаружи затопали сапоги, раздались отрывистые возгласы. Дверь распахнулась, на пороге выросли двое хмурых улан в красных мундирах. Один из них, присев на корточки, развязал путы на ногах Сорви-головы. Тот кое-как попытался подняться — тело затекло и плохо повиновалось. Руки у него остались связанными. Второй улан грубо подхватил пленника под мышки, рывком ставя на ноги. У юноши закружилась голова, и он вынужден был привалиться плечом к обшарпанной стене сарая. Солдаты переминались на месте, терпеливо ожидая, когда пленник сможет идти, за что Сорви-голова был им даже благодарен. Наконец первый улан коротко бросил: — Пошли! — и дёрнул за ремень на связанных руках. Сорви-голова побрёл за ними, сперва едва переставляя непослушные ноги, а затем — всё быстрее и бодрее. К моменту, когда под любопытными взглядами попадавшихся навстречу британцев его довели до штаба — большой брезентовой палатки, на которой гордо развевался «Юнион Джек», Сорви-голова окончательно пришёл в себя. Он был рад этому, зная, что сейчас ему понадобятся все силы, чтобы выстоять. Откинув брезентовый полог палатки, уланы ввели его внутрь, отсалютовав ожидавшему у стола высокому, затянутому в мундир капитану. Увидев Сорвиголову, тот растянул губы в хищной усмешке, и пленник сразу же узнал его. Эта усмешка под тонкими усиками, хрящеватый нос и водянистые злые глаза… Сомнений не было — перед ним стоял один из палачей Рууда Эйзинги, капитан Харден. Его слова сразу подтвердили это. — А вот и наш отважный командир Молокососов и сам Молокосос, — почти что приветливо сказал капитан, подходя ближе. В тот же миг лицо Жана обожгла хлёсткая пощёчина, от которой голова его дёрнулась назад. Он пошатнулся, но не сдвинулся с места, прожигая капитана таким же ненавидящим взглядом, каким тот мерил его. — Попался, как дурак, как баба, — продолжал Харден после некоторой паузы, с показной брезгливостью отряхивая перчатку. — Как ты посмел, сопляк, прислать мне и другим офицерам свою паскудную записку и угрожать нам? — Не дожидаясь ответа, он презрительно фыркнул: — Что ж, тем хуже для тебя. Вестовой! Вбежавший в палатку солдат отдал честь, глядя почти заискивающе. — Если майор Колвилл сейчас свободен, передай, что я приглашаю его сюда. Нас ждёт потеха, право слово! — И негодяй в красном мундире хрипло расхохотался, а потом, видя, что пленник не опускает вызывающего взгляда и просить пощады не собирается, угрожающе сузил глаза: — Молчишь? Ничего, сейчас ты у нас запоёшь. Жан понял, что его не собираются даже допрашивать, и приготовился к худшему. Нельзя было сказать, что сердце у него не сжималось в ожидании пыток и смерти. В конце концов, ему едва сравнялось шестнадцать лет, и всё его существо кричало: «Жить! Жить!». Но Сорви-голова мужественно подавил даже этот безмолвный крик, приняв вид полного безразличия. Харден ждал, нервно постукивая пальцами по столешнице. Наконец полог палатки снова откинулся, и вошёл здоровенный, краснолицый и усатый майор улан, в котором Сорвиголова тотчас опознал ещё одного палача Рууда Эйзинги. Сощурившись, тот с демонстративным презрением вгляделся в пленника и захохотал густым басом: — Вот и наш наглый сопляк! Ладно же. Допрашивать его нет смысла — мы всё равно не узнаем ничего нового, да и этот поганец, держу пари, будет играть в молчанку. Лучше сыграем с ним в другую игру. Вестовой! На пороге палатки снова почти тотчас же возник давешний солдат. — Передай взводу сержанта Клеверинга, чтобы были наготове. Сейчас их ждёт весёлая забава «Подколем свинью»! К его издевательскому смеху присоединился и капитан Харден. «Это ещё что такое?» — подумал Жан с замершим сердцем. Но тут снаружи раздался невнятный шум, и он встрепенулся. — Ещё один, эй, глядите! — разобрал Сорви-голова то, что выкрикивали британские солдаты, а через несколько томительных минут в палатку втолкнули Фанфана, скрученного по рукам и ногам. Сорви-голова вначале глазам своим не поверил, а потом его охватил бессильный гнев и отчаяние. Он мгновенно сообразил, что произошло: друг отправился выручать его и сам попался британцам! Боже всемилостивый! Он не сомневался, что Фанфану уготована та же участь, что и ему, и снова не ошибся. — Выведите этих грязных щенков наружу, на поле, и тогда развяжите! — скомандовал майор. — Посмотрим, как они кинутся врассыпную, словно зайцы. — Сам ты грязный! — запальчиво крикнул Фанфан, которого выволакивали наружу за шиворот. — Прости, Жан, — покаянно обратился он к другу. — Я просто не мог оставить тебя одного. Жан взглянул в его упрямые карие глаза, и на сердце у него потеплело. — Но, чёрт, Фанфан, ты же умрёшь вместе со мной, — выпалил он, а тот предсказуемо присвистнул: — Насрать. — А потом загорланил по-франкски, удивительно чисто и мелодично, а Сорви-голова прыснул со смеху: — Хоть мужа моей мамы и должен звать я папой, скажу: ко мне любви он не питал. Однажды, добрый дав пинок, меня он вывел за порог, и, сунув мелкую монету, заорал: «Проваливай ко всем чертям, иди, живи, как знаешь сам!» Вперёд, Фанфан, вперёд, Фанфан по прозвищу Тюльпан! Да, чёрт возьми, вперёд, Фанфан по прозвищу Тюльпан! — Давно ли ты сочинил эту песенку? — сквозь смех еле вымолвил Жан. — Ах ты… цветочек! Фанфан в ответ только сверкнул на него глазами, предовольный. Британцы сперва недоумённо притихли, слушая эти залихватские куплеты, а потом тоже расхохотались. И так, под общий смех сбегавшихся сюда, свободных от несения службы солдат, обоих Молокососов вывели в центр заросшего бурьяном выгона. Пожилой сержант принялся снимать с них верёвки. Покончив с этим, пока пленники разминали затёкшие руки, он вполголоса быстро сказал: — Сейчас я принесу вам ранцы, ребята. У вас будет хоть какая-то защита. И вернулся буквально через минуту, неся в руках два больших походных ранца цвета хаки, очевидно, взятых им у обступивших выгон солдат. Он протянул их Фанфану и Жану со словами: — Подставляйте их под удар, как щиты. Он боязливо покосился в сторону приближавшихся к толпе офицеров и ретировался, только его и видели. Фанфан и Сорви-голова уставились друг на друга со всевозрастающей тревогой, а потом, как по команде, вскинули головы, глядя вверх. Под хлопанье огромных крыльев и возбуждённый рёв толпы прямо на них пикировал взвод улан на своих боевых пегасах — полный десяток. До ребят долетели их радостные крики: — Подколем свинью! Подколем свинью! На пленников были нацелены их острые, как жало, пики. Смысл жестокой игры в один миг стал для Молокососов совершенно ясен: им предстояло отбиваться всего лишь солдатскими ранцами от направленной на них смерти… и очень быстро смерть должна была взять над ними верх. Беспощадных противников было слишком много. Но в многочисленности тех, кто вызвался принять участие в бесчеловечной травле, была своя выгода для оборонявшихся. Мгновенно сообразив это, Жан ловко отклонился от первого удара и, даже не подставляя ранец, совершил почти балетный пируэт. Фанфан последовал его примеру. И вскоре над головами у них началась настоящая толчея: пегасы пытались удержаться в воздухе, пока их всадники промахивались, стремясь достать пиками пленных. Мальчишки же вертелись волчками, в конце концов даже начав хохотать. Право, это действительно было смешно. Но скоро им стало не до смеха — разъярённые уланы, поняв свою ошибку, принялись налетать на них по очереди, и тут-то ранцы им и пригодились — они молча подставляли их под удары пик. Вернее, это Жан молчал, стиснув зубы, а Фанфан непристойно ругался на чём свет стоит — по-британски и по-франкски. Со стороны зрителей этой дикой сцены раздавались громкие возгласы — кто-то там, по извечной привычке британцев, держал пари на то, сколько ещё продержатся пленники и кто из них рухнет наземь первым. Перед глазами у мальчишек всё кружилось. — Не падать! Только не падать! Держись! — кричал себе и другу Жан. Он понимал: стоит упасть, и их тут же проткнут насквозь. Ранцы уже были продырявлены во многих местах и служили очень слабой защитой. Так что падение и гибель пленных были вопросом нескольких минут. Но тут, словно голос небожителя, над их головами прогремел гневный приказ: — Прекратить немедленно! Сорви-голова не мог рассмотреть, кто отдал эту команду: пот заливал ему глаза, он шатался из стороны в сторону и, чтобы не упасть, привалился плечом к спине столь же обессилевшего Фанфана. Оба глубоко и часто дышали, благословляя эту передышку. Они почти не сомневались, что вот-вот страшная игра продолжится. Однако, повинуясь суровому голосу, уланы принялись направлять своих пегасов вниз и приземляться на выгон один за другим. Последним прямо с небес спустился всадник в полковничьей форме с золочёными петлицами. Сорви-голова заслонил рукой глаза от бьющего в них полуденного солнца и…. не поверил им: прямо напротив на огромном сером пегасе восседал не кто иной, как полковник Гордон, председатель военно-полевого суда, на которого первым напал возникший из могилы Рууда Эйзинги аманариву! Да, это точно был Гордон: его выправка, чёрные усы, красивое чеканное лицо, глубокие глаза, в которых невольно промелькнуло сострадание, когда он смотрел на перемазанных грязью, едва державшихся на ногах пленников с пробитыми ранцами в руках. — Как, вы живы?! — вырвалось у Жана. Он тут же закусил губу — судьба этого британца должна была интересовать его постольку, поскольку он решил уничтожить его. Но сейчас, похоже, он, как и Фанфан, были обязаны полковнику собственными жизнями. Словно не заметив вопроса, тот чётко проговорил, возвысив голос так, чтобы его было слышно всей притихшей толпе: — Кто отдал распоряжение устроить тут эту отвратительную забаву над двумя ценными пленниками? Отвечайте, сержант Клеверинг, немедленно! — Ма-майор Колвилл, сэр, — дрожащим голосом отозвался тот, отдавая честь. — Отвратительно, — скривившись, повторил полковник Гордон. — Полагаю, Харден, здесь и без вас не обошлось? — И, не дожидаясь ответа от двух побледневших офицеров, он приказал: — По пять суток ареста каждому из вас на гарнизонной гауптвахте. А вы, сержант Клеверинг, как командовавший этой адской игрой, разжалованы в рядовые. Доставьте пленных в лазарет, пусть их там осмотрят и перевяжут раны, если понадобится, накормят и дадут воды. Всем разойтись! И он направил своего пегаса прочь, более не глядя ни на кого и будучи абсолютно уверенным, что его распоряжение сейчас же будет выполнено. Так и произошло. Пока майор и капитан, оба покрасневшие и злые, опустив в смятении головы, брели к палатке, где им предстояло пробыть пятеро суток, толпа зевак, наблюдавших за страшной забавой, точнее, за настоящей казнью, быстро рассеялась. Сержант же Клеверинг (впрочем, уже рядовой), даже не связывая пленников, но направив на них штык своей винтовки, негромко велел: — Бросьте-ка тут ранцы, ребятки, и ступайте за мной к доктору, раз так приказал его светлость. — Его светлость? — невольно переспросил Жан, чьи глаза округлились от изумления. — Герцог Ричмондский, — вздохнул Клеверинг. — Наш полковник Гордон. Идёмте же. Видно было, что он не держит на Молокососов зла, и вот что являлось совершенно непонятным — как он мог командовать бесчеловечной расправой, едва не приведшей к их гибели? Впрочем, у Жана нашлось подходящее объяснение: сержант, может, и не был мерзавцем по натуре, но очень боялся настоящих мерзавцев, майора и капитана, покорно выполняя все их распоряжения. Кроме того, именно он и выдал пленным спасшие их ранцы. Гарнизонный лекарь, толстый круглолицый британец, велел Молокососам, доставленным в его палатку с красным крестом, раздеться. И дотошно осмотрел их, вертя и ощупывая холодными пальцами. Никаких серьёзных повреждений он не обнаружил, лишь смазал ссадины и мелкие раны антисептиком. О чём и доложил внезапно появившемуся в лазарете полковнику Гордону, пока пленники поспешно натягивали свою драную одежду. — Очень хорошо, — только и произнёс тот, терпеливо дослушав излияния словоохотливого доктора. — Теперь оставьте нас на минуту, Бейбридж, — закончил он не терпящим возражений тоном. Доктор молча поклонился и вышел, а полковник откинул занавеску, прикрывавшую вход в помещение для осмотра. — Всего лишь пара слов, — без околичностей заявил он, в упор глядя на Сорви-голову своими глубокими глазами. — Хоть вы и разослали нам всем эту сакраментальную записку, вашей смерти я не желаю. Это просто мальчишеская бравада. Вы ещё слишком молоды, Грандье. На том же основании я не отправляю вас и вашего подчинённого в штаб полка для допросов с пристрастием. — Он едва взглянул в сторону Фанфана, который шутовски раскланялся. Полковник же продолжал, словно и не заметив этой дерзкой выходки: — Я отправлю вас обоих в Форт-Гринуорт, где содержатся пленные буры. Едва договорив, он повернулся и шагнул обратно к выходу. Фанфан проводил озадаченным взглядом его прямую спину, а Жан задумчиво проговорил: — Он не хочет для нас допросов с пристрастием? Отправляет в обычную тюрьму? Но почему? Он решительно не понимал мотивов, которыми руководствовался полковник Гордон, герцог Ричмондский. — Какая разница почему, тебе ведь всё равно предстоит укокошить этого британского аристократишку, — пожал плечами Фанфан. — Да, конечно, — согласился Жан. Вскоре санитар отвёл их обоих в маленькую каморку с двумя узкими койками под зарешеченным окном и принёс туда ведро с водой, где плавала жестяная кружка, а также большой судок с традиционной овсяной кашей и две ложки. А ещё — пустое жестяное ведро, о назначении которого Сорви-голова догадался сразу. Снаружи лязгнул замок. В тесной госпитальной палате, ставшей для них камерой, пленники провели около двух суток, всё это время лихорадочно обдумывая планы побега. Но невозможно было бежать, находясь в самом сердце британского лагеря, когда снаружи, сменяя друг друга, их караулили часовые. На третий день, утром, едва пленники успели напиться, умыться и поесть, за ними явились конвоиры- уланы. Двое из них вскинули ребят на сёдла пегасов впереди себя, ещё двое следовали чуть поодаль, бдительно следя за тем, чтобы никто не вздумал подходить к Молокососам. Пегасы, повинуясь команде, взмыли в небо, и через два с половиной часа полёта пленные уже были на железнодорожной станции Найтинг, где их запихнули в товарный вагон для перевозки скота вместе с другими заключёнными бурами. Тяжёлая дверь с грохотом задвинулась, отрезая их от света и воздуха, состав дёрнулся и покатил к побережью.