Сорви-голова

Возле крепости. — Катайская прачечная. — Забавный маскарад. — На ярмарочной площади. — Появление пегасов. — Схватка с жандармами. — Полёт. Пробуждение было для Жана и Фанфана не только мучительным (у них после вчерашнего бешеного заплыва болела каждая мышца), но и невыразимо приятным, потому что им наконец-то светило солнце свободы! Которое к тому же высушило их мокрое тряпьё. Но теперь надо было срочно решать, что делать дальше, пока караульные с понтона не хватились двух заключённых, а часовые не начали обход береговой линии. Это могло произойти в любую минуту, а у Сорви-головы пока что не было никакого плана дальнейших действий. Но он надеялся вот-вот что-то изобрести. Прямо сейчас, пока они с Фанфаном натягивают свои драные штаны. Покосившись на него, Фанфан с мрачной ухмылкой заметил: — Хей, кэп, но мы же с тобой красавцы! Настоящие беглые каторжники! — Поди к чёрту, — пробурчал Сорви-голова, в раздумье покусывая губы. Животы у них обоих подвело с голоду, но в том плачевном виде, в каком они пребывали, нечего было и думать соваться в Форт-Гринуорт. Хотя… — Мы, чёрт подери, разведчики, — торжественно заявил Жан и первым принялся карабкаться вверх по тропинке, ведущей среди колючек к крепостным стенам форта. Это были старинные, растрескавшиеся от времени башни, которые сейчас облюбовал британский гарнизон, занявший древнюю цитадель. — Мы должны стать тенями. Невидимыми остальному миру тенями, которые желают найти себе приличную одежду… — И жратву, — подхватил Фанфан, проворно устремляясь вслед за ним. — И пегасов, на которых мы смогли бы отсюда смыться и вернуться на бурские позиции, — закончил Сорви-голова, осторожно выглядывая из-за края обрыва. Там не было ни души. Только цикады бодро трещали, невзирая на ранний час. Высокая, ржавого цвета трава раскачивалась на морском ветру. — Вперёд! — скомандовал Сорви-голова, и они рванули прямиком к поросшим мхом и лишайниками высоченным башням с выкрошившейся кое-где каменной кладкой. Они крадучись стали пробираться вдоль этих стен, почти прилипая к ним, как мухи, чтобы с высоты их не углядел какой-нибудь особо зоркий часовой. Но всё по-прежнему было тихо, и когда, оставив башни позади, они стремглав помчались в расположенное неподалеку поселение, оба уже начинали верить, что удача на сей раз им улыбнулась. Ещё раз она улыбнулась беглецам, когда на окраине поселения они наткнулись на прачечную, которую держали выходцы из Катая, судя по затейливой вязи иероглифов на серой шиферной крыше. Окружал прачечную высокий каменный забор, через который они без труда перемахнули. И самой прекрасной находкой стала сушильня на задворках, где развевалось на ветру свежее постельное бельё, полотенца и одежда. Много одежды. Очень много. Сорви-голова и Фанфан зачарованно побрели между верёвками, машинально отмахиваясь от хлопавших их по лицу простыней и шёпотом споря. — Женские платья — вот что нам надо. — уверенно сказал Сорви-голова, останавливаясь возле целого цветника подобных вещей в дальнем углу сушильни и не слушая пренебрежительного фырканья Фанфана. — Да я ни на миг не потерплю на себе бабскую тряпку, — заявил тот, мятежно сверкая глазами. — Что ж, тогда тебе придётся терпеть полосатую робу каторжника и ядро на лодыжке, — парировал Жан, понимая, что другу необходимо выпустить пар и поворчать. — Подумай сам. Даже если нас и начнут искать, никто не заподозрит беглых военнопленных в двух девицах… — Двух шлюшках, — с кривой улыбкой закончил Фанфан, стягивая с верёвки вызывающе яркое платье. — Ты только взгляни на эти шмотки! Похоже, у катайцев в клиентах целый публичный дом! А я, может, желаю быть высоконравственной смиренной монахиней! — Монашеских ряс и клобуков тут нет, — резонно возразил Сорви-голова, в свою очередь сдёргивая с верёвки изящное бледно-зелёное платьице. — Ну же, Фанфан, не упрямься. Признай, что я прав. — Ты часто оказываешься прав, кэп, — со вздохом подтвердил друг, косясь на него. — Но с этими манатками мы можем та-ак встрять… Наступил его черёд оказаться правым, но это выяснилось не сразу. Сперва они натянули на себя затрещавшие платья: Фанфан — легкомысленное розовое в рюшах, а Жан — салатовое, что было ошибкой, являйся он на самом деле смазливой девицей, желавшей нравиться. Этот довольно блеклый цвет был невыразительным для его загорелой физиономии, светлых глаз и русых вихров, которые, впрочем, сразу же пришлось прикрыть косынкой, нашедшейся тут же, на верёвке. — Ты бы и чепчик надел, — съехидничал Фанфан, которому его платье подходило гораздо лучше, делая ещё выразительнее его тёмные глаза и чёрные блестящие кудри. — Волосы у нас коротковаты, — рассудительно заметил Жан, бросая Фанфану другую косынку. — Держи. Обмотай вокруг головы, как я. — Что нам действительно нужно, так это сиськи, — выпалил Фанфан, моментально придя в хорошее настроение, и зафыркал, как жеребёнок. Жан тоже тихо прыснул, зажав себе ладонью рот, но тем не менее согласился с другом. Оставаться по-мальчишески плоскими было бы непростительной глупостью, коль уж они надели женские платья. Поэтому в лифы этих самых платьев им пришлось натолкать достаточно скомканного белья, найденного чуть поодаль. Проделывая это, они поминутно фыркали и тут же испуганно оглядывались: не спешит ли на шум какая-нибудь разгневанная матрона-катаянка, властительница этого царства чистоты. — А мы ничего так, — резюмировал наконец Фанфан, оглядывая себя и друга. — Милявые, — на его скулах вспыхнули пятна румянца. Сорви-голова отчего-то смутился и сердито закатил глаза: — Ерунду не городи. «Милявые», сказанул тоже! Всё, идём. И не забудь:, если придётся с кем-то разговаривать, надо это делать пописклявее, — он аккуратно свернул старую одежду в узел и сунул под мышку. Теперь настала очередь Фанфана закатить глаза. Однако им продолжало везти — они снова не встретили ни единой человеческой души (только пару бродячих косматых псов) после того, как пробрались вдоль забора и юркнули обратно в проулок. В заборе, по счастью, нашлась узкая щель, снова карабкаться на него в платьях было бы крайне несподручно. — Чёрт! — простонал вдруг Жан, остановившись так резко, что Фанфан налетел на него, и хлопнув себя по лбу. — Башмаки! Ты, щегол милявый, что у тебя на ногах? Ты хоть видишь? Фанфан озадаченно уставился на свои ноги в стоптанных разбитых башмаках и от души расхохотался: — Ты про чулочки и туфельки? Так у катайцев их и не было! Да ты не бойся, кэп, из-под подола ничего не видно. Но Жан, свирепо ругаясь себе под нос, уже сбрасывал обувь. Возможно, ему всё-таки следовало послушаться Фанфана и взять мужскую одежду, только приличную. Но сейчас уже было поздно об этом вспоминать: за забором катайцев начался возбуждённый галдёж, и босоногие Молокососы резво припустили вниз по проулку, благо ступни у них были дублёные. Они разглядели внизу начавшую оживать площадь, где раскинулись палатки торговцев с яркими завлекательными вывесками — в городке началась ярмарка, и это было им на руку, в толпе всегда легче затеряться. Жан уже снова начал думать, что всё обойдётся, но его чаяния разрушил первый же встреченный забулдыга, вылезший из кустов боярышника как раз перед ярмарочными воротами и обалдело уставившийся на двух подбегающих к площади «девиц» — чёрненькую и беленькую. — Эй, красотки! — прохрипел он, взмахнув початой бутылкой вина. — Вы туфлишки свои где потеряли? — Мы Сандрильоны, — огрызнулся Жан через плечо, нехотя улыбаясь, и ускорил шаг, чтобы поскорее скрыться среди палаток. Однако забулдыга не отстал: — Вас что, мужики выгнали? Не угодили вы им? — Он пьяно расхохотался, снова взмахнув бутылкой. — Идите, угоститесь. Сколько вы берёте за свои услуги? Его обрюзгшая физиономия заросла седеющей щетиной, и миазмы вокруг себя он распространял соответствующие — трёхдневного, как минимум, тяжёлого запоя. — У тебя столько денег не наберётся, папаша, — ехидно встрял Фанфан, а Жан дёрнул его за рукав затрещавшего платьица. Но пьяница не отставал, и Сорви-голове пришлось уложить его подремать испытанным катайским же приёмом, которому он научился у одного из волонтёров-Молокососов, — ткнув его особым образом в живот чуть пониже рёбер. Не дав забулдыге осесть на землю, Фанфан ловко подхватил его и оттащил под бок оранжевой палатки торговца мёдом. — Уф, — облегчённо выдохнул Жан. — Тяжело, однако, быть уличной девицей. — А ты думал! Всякий кусок дерма норовит тебя купить, — пожал плечами Фанфан и торжествующе повертел у Жана перед носом засаленным грязным кошельком. — Гляди, этот дурень и правда ещё не все деньги пропил. — А ты навыков старых не растерял, — не остался в долгу Жан, но укорять Фанфана за то, что тот так удачно проявил былое мастерство карманника при перетаскивании забулдыги в тенёк, не стал. Было не до этих фанаберий. Им следовало немедля купить себе немного еды, какую-нибудь обувь, да хоть деревянные сабо, которые носят бурские молочницы, и попытаться сесть на любой из рыбацких баркасов, направляющихся поближе к театру военных действий. Он не хотел думать о том, что на баркасе их могут поджидать те же сложности, что и при входе на ярмарочную площадь: матросы могли захотеть их с Фанфаном «услуг». Да уж, участь беззащитной уличной девицы была воистину не из лёгких. Жану казалось, что все на площади перешёптываются, указывая на них пальцами. Но площадь всё более заполнялась народом, и он наконец успокоился. Появились какие-то фигляры, огнедышащие факиры, дрессированный медведь на цепи, гадалки в разноцветных юбках… словом, стало на кого обращать внимание и помимо двух нелепых босоногих девиц. Они с Фанфаном проглотили по три пирожка с требухой и сторговали себе по паре лёгких пробковых сандалий в обувной лавке. И даже успели расплатиться и обуться, как вдруг из-за ближайшей палатки вынырнул давешний забулдыга, пылавший праведным гневом почище огнедышащего факира. Вслед за ним лениво брели два жандарма, судя по форме, местных. Жан с Фанфаном мгновенно напряглись. — Вот они, эти девки! — яростно завопил забулдыга, тыча в их сторону корявым пальцем. — Спёрли у меня кошель! По голове вдарили! Чуть не прикончили! Последнее было чистой воды враньём, о чём тут же оскорблённо и проорал Фанфан, предусмотрительно не забыв про фальцет. Но Жан уже с оборвавшимся сердцем понимал, что это не поможет. И удрать было некуда — их неотвратимо окружала толпа зевак, падких до всякого скандала. Дело неминуемо должно было закончиться препровождением Молокососов в жандармский участок и разоблачением. А дальше… их столь же неминуемо ждало возвращение в плавучую тюрьму для военнопленных. — Нет! Никогда! — гневно прохрипел Жан, сжимая кулаки. Пусть лучше его застрелят жандармы! Переглянувшись с Фанфаном, он прочёл в глазах друга ту же отчаянную решимость. Они уже собрались было кинуться на насторожившихся и сбросивших с себя сонную лень стражей порядка, как вдруг кто-то из толпы пронзительно закричал нечто неразборчивое. Зеваки один за другим запрокидывали головы, указывая в небо. Там, в невообразимой голубой выси показался летящий табун диких пегасов. Зрелище такого рода было обычным для жителей маленьких поселений, над которыми пегасы не боялись свободно летать, в отличие от крупных городов. Осторожные и умные животные, впрочем, не снижались на расстояние ружейного выстрела, и подманить их, чтобы поймать, можно было только с помощью находившейся в охоте кобылы. Но от табуна, парившего над Форт-Гринуортом, вдруг отделился один пегас. Небольшой, каурой масти, с широко раскинутыми крыльями, он показался Жану похожим… похожим… — Ураган, — не веря своим глазам, прошептал Жан, а потом уже во всю глотку прокричал: — Ураган! — и призывно засвистел. — Помоги, кэп! — крикнул за его спиной Фанфан. Видя, что спасение возможно, он накинулся на одного из жандармов, пинком в пах выведя его из строя, и теперь выкручивал из рук второго блюстителя порядка его ружьё. Забулдыга в испуге попятился, прячась за ближайшей палаткой. Зеваки свистели и одобрительно улюлюкали, зачарованно наблюдая за разгоревшимся сражением, но не вмешивались. Ещё пара взмахов крыльями — и горделивый конь помчался вскачь по ярмарочной площади среди поспешно расступавшихся перед ним, ахавших и охавших людей. Мгновение — и Жан крепко обнял пришедшего так вовремя друга за лебединую шею. Потом, оглядевшись, властно крикнул: — Дайте верёвку! Кто-то из торговцев, повинуясь ещё и недвусмысленно взмахнувшему отнятым ружьём Фанфану, бросил к ногам Сорви-головы толстую прочную верёвку, которую тот укрепил на шее и под грудью пегаса вместо обычной сбруи. Ещё несколько мгновений — и они с Фанфаном уже сидели, вцепившись в эту верёвку и друг в друга, на спине Урагана, который плавными скачками мчался прочь от толпы, набирая скорость для взлёта. Узел с тряпьём им, конечно, пришлось бросить. Наконец Форт-Гринуорт остался далеко внизу. С высоты ребятам было хорошо видно гавань, стоявшие у пирса корабли и плавучую тюрьму, откуда им посчастливилось выбраться. Сорви-голова облегчённо расхохотался, а Фанфан за его спиной затянул своё коронное: — Проваливай ко всем чертям, иди, живи, как знаешь сам! Вперёд, Фанфан, вперёд, Фанфан по прозвищу Тюльпан! Да, чёрт возьми, вперёд, Фанфан по прозвищу Тюльпан! Развернувшись к нему, Сорви-голова глянул в его смеющееся лицо, а друг, внезапно обхватив его за шею крепкой рукой, чмокнул в щёку и громко захохотал — уже над его обескураженным видом: — Сними косынку, куколка! Сплюнув вниз, Сорви-голова свирепо отправил туда же косынку, от которой сам Фанфан давно избавился. Теперь им предстояло подлететь как можно ближе к позициям армии буров, не нарвавшись при этом на улан.