Сорви-голова

Одинокая ферма. — Радостная встреча. — Нападение улан. — Оборона. — Трудный разговор с Полем Эйзингой. — Неминуемая гибель. — Чудесное спасение. Чем быстрее удалялся пегас от побережья, тем лучше опознавали Молокососы раскинувшуюся внизу местность. Вот сейчас за холмами должны были открыться угодья, принадлежащие бурской семье Хайде. Глава этого большого многодетного клана, равно как и сыновья вплоть до подростков, с самого начала военных действий добровольцами ушли на фронт, так что на ферме оставались только мать семейства, её престарелая свекровь и три дочери. Все они выполняли по хозяйству тяжкую для них мужскую работу, но не роптали, терпеливо несли свою ношу. И вот теперь Фанфан и Жан с высоты углядели возле построек знакомой фермы нескольких верховых пегасов, а во дворе — какого-то парня, который, ловко взмахивая блестевшим на солнце топором, рубил дрова. Ещё один относил их в сторону и складывал в поленницу. — Папаша Хайде с сынками вернулся, что ли? — озадаченно протянул Фанфан, но тут Сорви-голова, сощурившись, повнимательнее вгляделся в происходившее во дворе и ликующе воскликнул: — Давай вниз! Это же наши! Молокососы! И правда! Пока Ураган спускался с такой скоростью, что закладывало уши, друзья смогли распознать в рубившем дрова высоком пареньке Поля Эйзингу, а тот, кто складывал их в поленницу, был, несомненно, катайцем, научившим капитана приёмам обороны, по имени Ли Фай. Работавшие во дворе, заметив снижающихся всадников, кинулись было к прислоненным к бревенчатой стене дома ружьям, но тут Фанфан принялся пронзительно свистеть первые такты своей знаменитой песни, а Сорви-голова во всё горло прокричал: — Это мы! Не стреляйте, парни, это мы! На поднявшийся шум из дома выскочили ещё трое Молокососов и матушка Хайде со всеми дочерями. Началась радостная суматоха, тут же перешедшая в бурный хохот, когда ребята разглядели, как одеты их пропавшие и найденные боевые товарищи. — И ничего смешного! — сердито заорал Фанфан, перекрикивая поднявшийся гам, но никто его не слушал — остальные Молокососы держались за животы, буквально катаясь по земле, пока разозлившийся не на шутку Фанфан не отвесил кое-кому из них по паре пинков и не принялся срывать с ебя платье, уже изрядно обтрепавшееся от всех перипетий их поспешного бегства. Дочки Хайде целомудренно отвернулись, прыская при этом в ладошки, а матушка, высокая дородная женщина с закрученными в узел золотыми волосами и с румянцем во всю щёку, ласково позвала: — Пойдёмте, ребятки, найду для вас подходящую одежду. Сынков моих, — она вздохнула. Все Молокососы, конечно, немедля двинулись за своим капитаном и Фанфаном в дом и наблюдали за тем, как те переодеваются. Фанфан же взахлёб рассказывал об их приключениях, не умолчав и о появлении огромного левиафана, спасшего их от акул. Пришлось рассказать и о посещении катайской прачечной с последующим переодеванием в уличных девиц. В комнате снова зазвучал общий громовой хохот, но Сорви-голова и Фанфан не обиделись, а рассмеялись вместе со всеми. Боже милостивый! Они же снова были среди своих! А твой конь, объявил ли Фай, от нас улетел. За кобылой погнался. . Очень кстати, хмыкнул Фанфан. — Погодите, — Сорви-голова наконец вскинул руку, обрывая весёлый гомон. — Теперь вы расскажите, что вы тут делаете. Боевая операция? Кто у вас командир? Он поочерёдно оглядел каждого из своих враз посерьёзневших бойцов. — Командиром стал я вместо тебя, капитан, — заявил, выступив вперёд, Поль Эйзинга. — И ты прав, мы удачно провели операцию и устроили себе тут небольшую передышку. Семья Хайде — мои родственники по матери, они радушно нас приняли. Столпившиеся в дверях женщины закивали, сияя улыбками. Сюда приковыляла даже бабуля в белоснежном чепце и чёрном вдовьем платье с воротничком под горло. — Какого рода была операция? — живо спросил Сорви-голова. — Потеряли кого-то? — Никого, — в наступившей вдруг тишине медленно, словно нехотя, ответил Поль. — Нам удалось взорвать водохранилище Табанго. — Что? — так и ахнул Сорви-голова, не поверив своим ушам, и потрясённо переглянулся с Фанфаном. — Точнее, ночью мы заложили там динамит, который проделал в стене здоровенную брешь, вся вода превратилась в реку и вылилась к чертям! — похвастался Поль с некоторым вызовом. Он видел, что Сорви-голова хмурит брови и читал в его глазах осуждение, а не одобрение. — Это было заданием генерала Аллерта. Жан нахмурился ещё сильнее. Генерал Аллерт являлся одним из тех бурских командующих, которых называли «заядлыми». Они не щадили ни себя, ни солдат, ни ополченцев. И уж тем более Аллерта не волновало то, что Табанго снабжало водой все окрестные стада бурских поселенцев. Где они теперь должны были брать воду? Но, конечно, для генерала главным было то, что без воды остались британские солдаты! Поль же вызвался на это задание с явным удовольствием, судя по его мятежно сверкающим глазам. Сорви-голова, по правде говоря, не знал, как сам поступил бы на его месте, получив такой жестокий приказ. Перечить генералу? Немыслимо. Но вот чего бы он точно не стал делать ни при каких обстоятельствах — не привёл бы после удавшейся диверсии свой отряд на одинокую ферму посреди вельда, где остались одни женщины. — Зачем вы сюда-то пришли? — с укоризной осведомился он, не удержавшись. — Я же сказал, нам хотелось передохнуть, — огрызнулся Поль, голос которого завибрировал от напряжения: он явно осознавал свою неправоту, но признаваться в ней не хотел. — Уланы… — начал было Фанфан, мгновенно сообразив, что именно тревожит Сорви-голову, и тут со двора эхом донёсся истошный крик: — Уланы! Кричала одна из дочерей матушки Хайде, Рози, и она же взлетела по деревянной лестнице, громко топоча башмаками по ступеням и столкнувшись на середине пролёта с посыпавшимися сверху Молокососами. Поль даже дозора не выставил! Скрипнув зубами, Сорви-голова схватил ружьё, отнятое у жандарма и тоже поспешил во двор. Фанфан выскочил туда ещё раньше него. Буквально сразу, взгляну в небо, он понял, что ситуация складывается не в пользу Молокососов. Не меньше четырёх взводов конных улан — это четыре десятка солдат — пикировали на ферму. Они рассеялись и приземлили своих пегасов, попав под огонь Молокососов, но ясно было, что они не отступят и не уйдут, обнаружив наконец маленький отряд, совершивший диверсию на водохранилище. А силы были явно неравны. Семеро Молокососов, вместе с Сорви-головой и Фанфаном, с ограниченным запасом оружия и боеприпасов против сорока хорошо вооружённых и экипированных британцев. С таким малым числом людей невозможно было даже держать оборону по периметру ограды. Поэтому Молокососы, методично отстреливаясь, перебежками отступили в большой дом, к которому примыкал коровник, — столь малую площадь они ещё могли удерживать, пока все были живы и целы. Своих стоявших во дворе пегасов они загнали к недоумённо мычавшим коровам, которых тут было не менее двадцати. Жан птицей взлетел на чердак, неся винтовку и запас патронов, небольшой, но всё-таки. Там он нашёл Поля Эйзингу, тоже избравшего это место для охоты за подступавшими к дому уланами — позиция и в самом деле была превосходной. Юный бур крепко сжимал свой верный «роёр» и при виде Сорви-головы вызывающе сощурился: — Я справлюсь и без тебя, кэп. Сорви-голова вспыхнул и хотел было спросить, давно ли мальчишка, младше его на три года, набрался такой наглости, но загляделся на то, как сын расстрелянного Эйзинги заряжает своё старинное ружьё. Работа оказалась не из быстрых: надо было засыпать порох в дуло, опустить туда с помощью шомпола пулю, обёрнутую в пропитанный жиром пыж, потом надеть на затравочный стержень медный пистон… Такая процедура отнимала добрых полминуты, тогда как маузеры успевали сделать за то же время десяток выстрелов. Но бур дорожил не столько количеством, сколько качеством стрельбы. Поймав взгляд капитана, Поль с гордостью продемонстрировал ему приклад «роёра», украшенный уже добрым десятком зарубок с одной стороны и тремя более длинными зарубками — с другой. И произнёс то, что потрясло Сорви-голову до глубины души: — Ты поклялся, что прикончишь палачей моего отца. Но вышло так, что уже троих из них прикончил я. Глаза его пылали каким-то экстатическим огнём, словно взор волколака. У Сорви-головы по спине прошёл мороз, а Поль, не замечая его смятения, взахлёб продолжал, водя пальцем по трём зарубкам с левой стороны приклада: — Капитан Руссел, капитан Адамс, капитан Харден. Каждого из них настигла смерть, вылетевшая вот отсюда, — он постучал по шестиугольному отверстию дула — трудно было бы найти калибр крупнее. — Остались майор Колвилл и полковник Гордон, этот мерзавец, которого не сумел убить даже аманариву. Но я его убью. В его мальчишеском голосе прозвучала глубокая убеждённость. — Когда ты успел? — потрясённо выпалил Сорви-голова. — Пока ты прохлаждался в тюрьмах у британцев, кэп, — отозвался Поль с ехидным смешком. — Это же уланы, они беспрерывно атаковали нас, как вот сейчас, а я искал тех, кто мне был нужен. Ты видел их офицерские белые шарфы? Я расстреливал их одного за другим, метя как раз по этим шарфам и уложил семнадцать негодяев, недостойных называться людьми, — он снова провёл пальцами по прикладу «роёра», будто лаская его. — Среди них оказалось трое из военно-полевого суда. Это Божья милость. Так что не мешай мне теперь. Твёрдый голос его ни разу не дрогнул во время этого хладнокровного рассказа. Поль Эйзинга явно не испытывал никаких угрызений совести, расстреливая людей как антилоп на охоте в вельде. Да британцы и не были для него людьми. Ни один из них. Сорви-голова в ответ только молча кивнул. Он со всей отчётливостью понимал, что Поль посвятил свою жизнь исключительно мщению за мёртвого отца, словно бы этой жизни и у него самого почти не осталось. Хотя, вероятнее всего, именно так оно и было. По крайней мере, держать эту оборону на ферме семьи Хайде семерым смельчакам становилось всё труднее. Никто из них не был убит или тяжело ранен, хотя почти каждого обожгла по касательной пуля. А меж тем почти треть уланов нашла свою смерть от метких выстрелов Молокососов. Но силы оставались неравными. Приближался вечер, подступала темнота. И в этой темноте под тревожное мычание коров и ржание пегасов, взволнованно топтавшихся в коровнике, Сорви-голова углядел, что в большому дому очень близко подкрался человек с горящим трутом в руке. Жан предостерегающе вскрикнул и свалил его с ног одним выстрелом. Тлеющий трут выпал из рук мертвеца на землю. Молокососы отчаянно переглянулись. Ещё двое из них — Фанфан и катаец Ли Фай — успели вскарабкаться на чердак с запасом патронов. Ружья получили даже старшие дочки матушки Хайде, а сама она схватила охотничий длинноствольный карабин, оставленный ей мужем. Но это уже ничему не могло помочь. — Они хотят запалить дом, — озвучил Сорви-голова настигшую всех мысль. — В надежде, что тогда мы точно выскочим наружу! — А мы и выскочим! — выкрикнул вдруг Поль, и Сорви-голова в очередной раз не поверил своим ушам. В алом, как кровь, зареве заката тонкое лицо юного бура казалось каким-то мечтательно-красивым, когда он произносил: — Надо привязать коровам к рогам динамит и выгнать их прямо на улан — у нас ещё остался запас шашек после водохранилища! А мы вылетим следом — пока коровы топчут улан и взрываются вместе с ними! Так мы сумеем спастись и продолжать мстить британцам. — Поль! — перебил его Сорви-голова, решив, что молодой Эйзинга попросту свихнулся. — Это же ферма и коровы твоей родни! Что будут есть эти женщины, на что жить? — Жить?! Британцы всё равно спалят тут всё, когда сюда ворвутся! — оскалился Поль в ответ. — Думаешь, они пощадят наших женщин? Их коров? Да ты смеёшься, что ли, Сорви-голова? И он сам засмеялся — каким-то диким полубезумным смехом — истинное порождение этой несправедливой войны, развязанной британскими биржевиками ради горнорудных запасов Трансвааля, — с болью подумал Жан. Воистину кровь отца, нанесённая матерью ему на лоб, стала для Поля настоящим проклятием. Поняв, что вразумить бура не удастся, Сорви-голова сделал то, что счёл единственно правильным — на глазах ошеломлённых Фанфана и Ли Фая внезапно ударил юношу в висок обмотанным в тряпку прикладом своего ружья. А когда Поль бесчувственной грудой рухнул на пол, поднял его к себе на плечо, как куклу. — Возьми его «роёр», — велел он Фанфану и начал спускаться по лестнице. — Мы сейчас выйдем наружу, убьём сколько сможем, улан и погибнем, — укладывая Поля у стены, спокойно объяснил он матушке Хайде, чьё румяное лицо теперь было бледным и перемазанным пороховой гарью. — Прорваться сквозь них нам не удастся, их слишком много. Но, может быть, они пощадят вас. Говоря так, он и сам в это не верил. Матушка Хайде с рыданиями обняла его, а потом — подбежавших к ней дочерей, тоже заливавшихся слезами. А Сорви-голова оглядел всех своих пятерых бойцов, застывших перед ним: Фанфана, чьи глаза казались огромными на белом, как мука, но спокойном лице. Ли Фая. Италианца Нико. Германца Дорта. Зулуса Ай-ю. — Захватим с собой на тот свет как можно больше этих британских выродков, — проговорил Жан почти беззаботно. — Вперёд! — Вперёд, Фанфан, — выпалил и тот, поднимая карабин. Роёр Поля он оставил подле его бесчувственного тела. И распахнув тяжёлые дубовые двери, все они вырвались наружу. Вырвались и онемели. Потому что уланы удирали — в дикой панике пришпоривая своих пегасов, вопя и причитая, как перепуганные дети, но удирали они не от Молокососов. Во всё вечернее небо распростёр свои крылья огромный трёхглавый пегас! Он нависал над фермой Эйзинги гигантской тенью, пасти его изрыгали пламя, направленное вслед исчезающим уланам. Сорви-голове казалось, что он спит и видит сон, кошмарный и прекрасный. Или что он уже умер и вознёсся на небеса, где обитают такие яростные чудовища. Но нет. В широко распахнутых глазах своих бойцов, оцепеневших на крыльце рядом с ним, он видел отражение этого великолепного, чудесного, чудовищного зверя. Пегас повернул к ним все три свои головы, пронзившие Сорви-голову сверкающими взглядами. И фыркнул — как тому показалось, с беззлобной насмешкой. Пара взмахов гигантскими крыльями — и он исчез в стремительно почерневшем закатном небе, которое враз будто бы заволоклось грозовыми тучами. — Это Гроза, — прошептал Сорви-голова, понимая, что нашёл единственно правильное имя. — Гроза, — дрогнувшим голосом подтвердил Ай-а. — Мабу-йи. — Вот это да-а… — зачарованно прошептал рядом с ним Фанфан. — Кажется, я намочил штаны. И тогда они все засмеялись ликующим хриплым смехом. И продолжали смеяться, когда на крыльце показался Поль Эйзинга, опиравшийся на свой «роёр», а следом за ним боязливо высунулись женщины. — Они ушли, — сообщил им Сорви-голова, всё ещё посмеиваясь. — Уланы ушли. И не появятся теперь очень долго, будьте уверены, матушка Хайде. Пора седлать наших пегасов — и в путь, — он поглядел на трупы улан, валявшиеся там и сям на настиле двора. — Похороните их. — Здесь есть раненые, — крикнула Рози, поднимаясь с колен — она щупала пульс одного из британцев. — Что ж, мы возьмём их с собою. Возьмём в плен, — спокойно пояснил Сорви-голова. Заберём тех пегасов, хозяев которых мы убили, вон они. И действительно, по двору растерянно бродили, цокая копытами, несколько измученных крылатых коней. — Зачем тащить этих британских выродков с собой? — выкрикнул Поль, протестующе качнув ружьём. — Прикончить их, вот и всё. Но умолк и опустил глаза под тяжёлым взглядом Сорви-головы. — Собирайтесь, — повторил тот устало. — Мы возвращаемся на фронт.