Горетобер 21-го года

Безумие пахнет кровью. Кинка всегда будет чувствовать этот запах, видя сумасшедших, хотя он знает, что далеко не все душевнобольные агрессивны. А то, что они с братом видят сейчас, вообще не результат болезни. Только у него нет иного слова для определения того, что он видит. Это безумие. Кровавое безумие человека, выдумавшего монстра-защитника, и поверившего в него так сильно, что монстр воплотился. Только вот воплощение редко бывает добрым, ведь это в собственном сознании мы можем сделать что угодно с его плодом, а наяву этот самый плод частенько имеет ну очень своё мнение... И его создатель едет крышей. Кинка зажимает рот ладонью. Здесь, в этом маленьком доме, пять человек. Вся семья убийцы. Пять трупов. Маленькая девочка - младшая сестра? - с перерезанным горлом. Мужчина, покрытый ожогами. Кажется, это был бензин из домашнего гаража. Ещё двое детей. Один даже цел, он кинулся бежать и упал с лестницы. Перелом шейных позвонков. Быстрая смерть. Ему повезло. Потому что на то, что осталось от второго мальчика и его матери, охотник, повидавший всякое, знавший, что остаётся от кровавого пира монстров, смотреть не может. То есть может, но не хочет. А то ж увидит. Хватит с него самого ощущения этого кровавого пира и словно повисшего в воздухе смеха. Да, убийца смеялся. Ему было весело. Гинка, проверявший лестницу (тоже всё в крови, мать семейства пыталась сбежать, истекая ею), возвращается к брату, но Кинка без слов показывает на дверь. Здесь больше некого и нечего искать. Вываливаются они на улицу, часто дыша. Кинке кто-то из полиции суёт фляжку - старший Томоэ шёл первым в этот дом, и выглядит он белее полотна. Кинка делает глоток - это ничего же себе у полиции напитки, крепко! - и передаёт фляжку брату. Поднимает на офицера глаза. - Там нет живых, - хрипло говорит он. - Там ничего нет. Жгите.