The Oakdell Family

Разумеется, Ричард и Айрис никуда не ушли. Эгмонт мысленно ухмыльнулся: пожалуй, он бы даже немного огорчился, если бы они безропотно подчинились приказу, ведь Окделлам полагалось слушаться только себя самих. Впрочем, это вовсе не было поводом баловать детей и разрешать им узнавать то, что для их ушей не предназначалось. У существования в виде призрака имелось множество достоинств, и одним из них была способность ограничивать круг людей, участвующих в беседе. Проще говоря, призраки всегда сообщают только то, что хотят, и строго тому, кому хотят. — Удобно вам там, под потолком? — тем временем спросил Алва скучающим тоном. Даже задрав голову вверх, он выглядел как человек, что вовсе не раскаивается ни в убийстве того, чей непосредственный дух нависает над ним, ни в чем-либо вообще в своей жизни. Однако призраки умели видеть глубже, чем смертные, и оттого за этой ловкой и явно привычной бравадой Эгмонт разглядел и страх, и удивление, и неловкость, и даже легкое чувство вины. Показывать свою осведомленность он, разумеется, не стал, это было бы грубо и в крайней степени негостеприимно. Только подумал со свойственной призракам беспричинной тоской, что прежде, будучи моложе, Алва наверняка не умел скрывать свои истинные чувства и от простых смертных тоже. — Мне — удобно, — подтвердил Эгмонт. — А вам? — Весьма, — отозвался Алва. — К слову, вам наверняка будет приятно узнать, что ваша супруга уже попыталась меня отравить, а дети, сами видите, заманили в подвал. Говоря откровенно, от этих признаний Эгмонту стало немного обидно: за все время их супружества жена ни разу не травила его, даже когда сердилась. Неужели Мирабелла настолько сильно его не любила, что пожалела яда?.. — Дети просто показывали вам дом, — мирно проговорил Эгмонт, решив подумать об этом неприятном наблюдении позже. — А на Мирабеллу не злитесь, это старая семейная традиция. К тому же вас все равно не берет. — О, я понимаю, у нас в семье были схожие традиции, — Алва коротко ухмыльнулся. — Однако позвольте спросить: какова цель вашего появления? Я слышал, призраки не являются людям просто так. Хотите в качестве мести свести меня с ума? Не трудитесь, по слухам я уже безумен. Эгмонт вздохнул, совершенно забыв о том, что дышать ему уже не нужно. Поразительно, но даже самые светлые умы верили в оскорбительные небылицы, что болтали о призраках! — И в мыслях не имел лишать вас разума. Я всего лишь хотел облегчить ваш труд и избавить моих близких от необходимости отвечать на ваши вопросы. Вы ведь хотели узнать про бунтовщиков? Алва прищурился и скрестил руки на груди. — И что же вы можете рассказать мне про бунтовщиков? Эгмонт помолчал — призракам некуда спешить, и не воспользоваться этим было бы глупо, а затем уверенно ответил: — У нас тут нет бунтовщиков. Тихие земли, мирные люди. Ничего интересного, поверьте. — В самом деле? — Алва поднял бровь. — Забавно, что о тихих землях и мирных людях говорите мне именно вы. — Пожалуй, основным источником беспокойства именно я и был, — признался Эгмонт. — А мой старший сын, к счастью, больше увлекается кабанами и беседами с камнями, чем восстаниями. Айрис же слишком занята отстрелом неугодных кавалеров. Пока они не закончатся, я бы не стал беспокоиться на ее счет. Остаются Дейдри и Эдит, но они еще слишком малы. Восстание без предводителя далеко не уйдет, сами понимаете. — Оно и с предводителем-то… Сами понимаете, — съязвил Алва, но беззлобно. — К слову, с камнями и в самом деле можно разговаривать? — Да, но у вас ни за что не хватит терпения, — без обиняков сказал Эгмонт. — И я могу ошибаться, но вы ведь и так все знаете. Алва мгновенно притворился, что не понял сути вопроса. — Про говорящие камни? — Про бунтовщиков, — охотно пояснил Эгмонт. — Вы знаете, что не найдете их здесь. Вам просто стало скучно в столице. Или совесть замучила, и вы решили проверить, как поживают дети, которых вы оставили сиротами. — Вы слишком хорошо обо мне думаете, — бросил Алва с такой очаровательно позерской небрежностью, что даже смертный не поверил бы в ее искренность. — Вы так полагаете? — в тон ему поинтересовался Эгмонт. — Меж тем, говоря о слишком хороших мыслях, позвольте сказать вам кое-что. Просто чтобы в наших отношениях не осталось недомолвок. Он спустился ниже, так, чтобы Алве не приходилось задирать голову, и негромко произнес: — Вы поступили правильно. Кто знает, превращаются ли в призраков казненные бунтовщики, а так все сложилось наилучшим образом. Призраком быть куда приятнее, чем живым, поэтому я в некотором роде даже благодарен. Хотя вам подобное существование показалось бы скучным. На лице Алвы мелькнуло нервное, словно бы неуверенное выражение, — и тут же исчезло. — Удивительная северная прямота, — холодно процедил он. — Никогда не перестану ей изумляться. Эгмонт пожал плечами. — Я плохо умею намекать, а понимаю намеки и того хуже. Проще сказать как есть. Алве, судя по скривившимся красивым губам, проще и интереснее было юлить, высмеивать и прибегать к самым образным и многозначительным способам донести свое мнение, чем высказываться прямо. Сейчас он, кажется, намекал, что не ожидал отпущения своих грехов — да и не нужно ему вовсе это отпущение! Однако Эгмонт твердо решил поддерживать репутацию призрака, не понимающего намеков. — Хочу оказать вам ответную услугу и предупредить кое о чем, — прибавил он. — Если задержитесь в наших краях, вас будут травить и пытать. Не со зла и не до смерти, но таковы традиции. Вы, как ни крути, враг и преступник, и вас полагается мучить. Учитывая, что враги и преступники у нас — большая редкость и оттого огромная ценность, вас не оставят в покое, особенно дети. Вы им явно понравились, а на Севере ведь как говорят: чем крепче любовь — тем строже ошейник. Не все находят такое времяпрепровождение приятным, поэтому уезжайте, пока вас не привязали к лавке и не сотворили Создатель знает что. Алва слушал эту речь с явным вниманием, и с каждым словом на его лице расцветала все более широкая и хищная улыбка. — Вы так отчаянно уговариваете меня остаться, что становится даже неловко противиться воле покойного, — задумчиво протянул он. — Никогда не замечал за собой такой щепетильности. Хотя, возможно, дело в том, что человеку, которого сам и убил, невозможно отказать. Решено: я никуда не уеду, пока не буду полностью убежден в отсутствии бунтовщиков. — Иного ответа я от вас и не ожидал, — Эгмонт хмыкнул. — Что ж, я вас предупредил и этим исполнил свой долг, дальше дело за вами. С этими словами он воспользовался еще одной привилегией призрачного состояния. А именно, растаял в воздухе. Некоторое время Алва смотрел на место, где Эгмонт только что был, — и вдруг на удивление светло улыбнулся, показавшись тем самым мальчишкой, что еще не умел прятать истинные чувства. Эгмонт позволил себе еще одну сентиментальность и подумал, что мальчишка этот был хорошим — и славно, что от него еще что-то осталось.

***

Поздно вечером, когда Мирабелла пришла пожелать спокойной ночи, Эгмонт все же задал вопрос, который смутно терзал его: — Могу я узнать, моя дорогая, почему же вы никогда не пытались меня травить? С нашим гостем вы церемониться не стали. Неужели сочли меня недостойным вашего искусства? Мирабелла посмотрела на него с недоумением, которое на глазах превратилась в обиду, а затем и в злость. — Я пыталась! Много раз, в первую же брачную ночь пыталась. Но вы же бесчувственный, вы даже не заметили моих стараний! Настал черед Эгмонта удивляться. — В самом деле? Ответом ему был обжигающе гневный взгляд. Увидев такой, следовало извиниться, и поскорее. — Мне жаль, что я не знал этого, — смиренно проговорил Эгмонт. — Вы могли бы намекнуть… — О, по части намеков вы совершенно безнадежны, — перебила его Мирабелла. — Поверьте, я все испробовала. Эгмонту окончательно стало стыдно. Если бы он не был призраком, он бы даже рискнул обнять Мирабеллу. Просто чтобы показать ей глубины своего раскаяния. — Прости меня, — тихо сказал Эгмонт, коротко коснувшись щеки Мирабеллы. Супруга наверняка ничего не почувствовала, но яростная обида мгновенно пропала из ее глаз. — Я давно не злюсь, — ответила она. — Привыкла. Вы, Окделлы, все твердолобые, были и будете. Что трави вас, что не трави… — Я тоже, — произнес Эгмонт невпопад. Вернее сказать, не невпопад, а с неловким намеком, который Мирабелла, судя по покрасневшим щекам, все-таки поняла.