Метаморфозис

— Чего ты боишься, жрица? Белорукая аристократка, однажды променявшая парчу на полутёмную келью, теперь она прыгала в огонь и бросалась на копья так, будто страх смерти был ей нипочём. Когда она шла ко мне через Рощу Мёртвых — мотылёк-самоубийца в бессменно белом одеянии, — мне, право, было её немного жаль. Совсем чуть-чуть. За внешней холодностью и монашьей одеждой, в которую она была замотана как в кокон, так, что обнажёнными оставались лишь лицо и кисти рук, я чуял тёпло. Где-то глубоко внутри в ней горел огонь страсти к своему ремеслу и любви к Богу. Где-то в мыслях у меня мелькало: что она, пожалуй, единственная, кого бы я мог представить своей женой, — а потом я с облегчением вспоминал, что дал обет безбрачия. — Ничего, — ответила она после долгого молчания, которое ни её, ни меня не заставляло чувствовать неловкость. — Ты не боишься гнева Бога? Не боишься вечных мучений? Конца света? Смерти родных? — Я… Я уже не знаю, — а что ещё она могла ответить? Она, только-только избежавшая казни на костре и в первых рядах узревшая гибель вечного города. — Теперь я думаю, что пусть падёт хоть десять Истаров, я больше не пролью слезы. Мой Бог со мной. У меня в сердце. Она сжала мою ладонь. Конечно, я замечал это: то, как она стала смотреть на меня, и то, как ей хочется меня касаться. Я думал, что мог бы совратить её, и бежал от этих дум. Я думал о том, чего боюсь сам, и сам себе делался ненавистен — презренный трус, испугавшийся собственной похоти. Я замечал, как действует на меня её таринский акцент, и убеждал себя в том, что это просто привязанность. Привязанность к маленькой глупой девочке, которая влюбилась в самого худшего мужчину на свете, и теперь впереди её ждут лишь вечные мучения и глиняная бутыль, куда злые дети сложат её прах. Она не знала всего этого, и меня это утешало. — Когда ты знаешь, что будет после смерти, жизнь теряет всякий смысл. Не лги себе, Крисания, что твёрдо веришь в вечную жизнь и в то, что написано в священных текстах. Не лги себе. Она молчала, обняв колени. Смотрела на меня снизу вверх, как на своего пастыря, приоткрыв рот и безропотно внимая моим речам. Я продолжил проповедь: — Ты, как в болоте, погрязла в сомнениях. Ты думаешь, что могла бы вернуться к родителям и выйти замуж за богатого аристократа, как было предначертано тебе по праву рождения. Но ты знаешь, что, если вернёшься, сидя у окна за рукоделием или качая на руках своё новорожденное дитя, ты будешь видеть руины Истара и пьяниц в кабаках, и оборванных калек у дороги. Тебе будут сниться их покрытые язвами гниющие ноги, изуродованные лица и — может быть — я. Ты будешь видеть во снах мои глаза и вспоминать о наших с тобой скитаниях. И в своём родном доме ты станешь для всех чужой. Тебя будут ненавидеть, как ненавидят меня. Тебя будут подозревать в колдовстве, служении тьме и, быть может, называть моей подстилкой. Твоего первенца окрестят бастардом и пустят слух, что ты понесла от меня. И ты не сможешь доказать, что я и пальцем тебя не тронул. В отчаянии ты сбежишь туда, где раньше тебя принимали с распростёртыми объятиями — в храм Паладайна, но мою подстилку не пустят даже порыдать на мраморных ступенях. Такова цена моего спасения. Такова цена твоей гордыни. Путь отрезан, девочка моя. Её рот всё ещё был приоткрыт. Она сидела смирно и жаждала продолжения. Я ухмыльнулся: — Закрой рот, дурочка, я всё сказал.