a different path, a different day

"Какого черта, Такемичи!" кричит Чифую, едва не получив сковородкой по голове, как будто Такемичи - самый недалёкий человек в этой квартире. Такемичи, у которого, к сожалению, нет бейсбольной биты для меткого броска и примерно ноль мозгов после прошедшей пары дней, снова пытается замахнуться на Чифую. "Это я должен это говорить!" Чифую уворачивается от его руки и убегает на кухню, но Такемичи хватает его за капюшон куртки и душит. "Мы уже говорили об этом! Никаких проникновений в дома друг друга, потому что мы очень ответственные члены очень серьезной банды! " Вы обсуждали это?" спрашивает Хаккай. Он расположился на кухонной стойке Такемичи, длинные ноги почти доставали до пола, пока он копался в пачке кислых конфет, которые скорее всего принадлежали ему. " Это кажется довольно специфическим". "Хаккай, не садись задницей на стойку, это отвратительно", - укоряет Улыбашка, неумело пытаясь выхватить закуску прямо из рук Хаккая. Довольно смелая миссия, учитывая, что он все еще прикован к тому же инвалидному креслу, что и вчера. "Такемичи, отпусти его, Чифую начинает синеть", - рявкает Злюка из-за обеденного стола. Такемичи отпускает Чифую. Не потому, что Злюка так сказал, спасибо ему большое, а потому, что онемели пальцы. Он с усилием бросает сковороду на кресло-качалку у стены. Чифую хрипит, спотыкаясь, идет вперед на кухню. Его глаза слезятся, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на него, но Такемичи не жалеет его. Черт. Черт, который час? Как долго он спал? Неужели он пропустил собрание Томана, на котором должен был присутствовать? Что-то случилось? Неужели... Взгляд Чифую быстро сменяется тревогой, и он с легким уханьем подхватывает Такемичи, когда тот спотыкается. "Полегче, партнер", - тихо говорит он. "Вчера тебя здорово отделали". "Бывало и хуже", - пробормотал Такемичи, уткнувшись в плечо Чифую, и позволяя ему подвести себя к столу. Когда они садятся, Чифую следует за ним. "Помнишь, что было с Тайджу? Ты думал, что я умру". "Я всегда думаю, что ты умрешь, потому что ты идиот, который не знает, когда пора остановиться", - проворчал Чифую, сдвинувшись так, чтобы Такемичи мог прислониться к нему головой. Злюка злобно смотрит на них из-за стола. "У меня бывало и хуже - это не так уж приятно, если исходит от тебя, Такемичи", - говорит он довольно грубо. Такемичи так ему и говорит. "Отвали", - парирует Злюка. А затем: "И еще, как давно вы с Чифую вместе? Поздравляю." Только Злюка мог говорить так искренне, когда выглядел так, будто каждый в комнате лично оскорбил его. Его слова настолько искренни, что Хаккай, которого Улыбашка согнал с барной стойки, подавился воздухом и начал кашлять, как человек, умирающий от туберкулеза. Улыбашка хлопает его по спине, но от этого он только болезненно вскрикивает и снова начинает кашлять. Такемичи едва пошевелился. "Чифую, мы встречаемся?" Чифую отвечает сразу же . "С какого хрена мне встречаться с такой скотиной?" "Вот и все", - говорит Такемичи Злюке. Тот хмурится. Улыбашка поворачивается, чтобы посмотреть на них, загадочная полуухмылка расплывается на его лице, когда он выносит свой вердикт. "Да, это даже на шутку не похоже. Твои навыки чтения людей требуют доработки, Соя". "Отвали", - рычит Злюка. "Но я буду иметь это в виду". Он снова хмурится зыркая на Такемичи и Чифую, синие кудри беспорядочно разметались по его лицу, словно у него не было времени, чтобы уложить их в привычную прическу. На нем толстовка, поверх которой, возможно, надета куртка с жирафом, если только у Такемичи нет галлюцинаций. "А они милые не так ли?" Такемичи хмыкает. "Мицуя-кун говорит, что мы привязались друг к другу из-за ряда травмирующих событий, которые пережили вместе. и мы должны работать над тем, чтобы не стать созависимыми". "Мицуя-сан должен не лезть не в свои дела", - бурчит Чифую. Хаккай ударяет кулаком по стойке так сильно, что слышно эхо. "Возьми свои слова обратно прямо сейчас". О нет. С тех пор как Хаккай сражался с Черными Драконами, теперь он словно пытается наверстать упущенное, когда нужно было постоять за себя и тех, кто дорог. Это очень мило, и он исцеляется от многолетнего насилия, но у Такемичи болит голова. "Никакого ущерба личному имуществу", - говорит он, позволяя раздражению просочиться в свой тон. "Мне следовало бы выгнать вас всех, но я этого не делаю, так что меньшее, что вы можете сделать, это не шуметь". Честно говоря, он не думает, что это такая уж большая угроза, но Хаккай сразу же отрезвел, слегка склонив голову в знак извинения. "Прости, Такемичи". Такемичи закрывает глаза, слегка вздохнув. "Не нужно". Они все очень старательно игнорируют слона в комнате, который состоит в том, что причина, по которой Такемичи чувствует себя полным дерьмом и у него все болит, связана не столько с травмами, которые он получил в бою с Тенджику, сколько с тем, что за последние два дня на его глазах умерло в два раза больше людей, чем на глазах всех остальных. За исключением Улыбашки, все они были рядом с Изаной. И это было - это не было прекрасно, не бывает смерти, которая прекрасна, нет ничего даже отдаленно прекрасного в том, что восемнадцатилетний парень истекает кровью от огнестрельных ранений в заброшенном центре хранения контейнеров к югу от гребаного нигде. Но об Изане Такемичи знал только то, что он опасен и его нужно остановить; Тенджику и Томан были врагами, как сказал ему Каку-чан, и каждый сделал свой собственный выбор. Однако годы одиночества сделали Такемичи алчным, когда дело касалось дружбы. Он не может найти в себе силы печалиться о том, что Изана мертв, не тогда, когда он умер, защищая Каку-чана. Не тогда, когда он умер, а Каку-чан жив: Такемити услышал от Пэ-яна, что он потерял сознание от кровопотери, и полиция перевезла его в больницу. Такемичи подумал: "Ладно, утром разберусь с этим", а потом плюхнулся в постель и проспал шестнадцать часов. Он сильнее вжался лицом в плечо Чифую, стараясь удержаться от противных звуков, которые так и хотели заползти ему в горло. Такемичи рад, что Кисаки мертв. Если отбросить вопросы без ответов, если вспомнить, как Такемичи почти нажал на курок, но скользкая дорога и невнимательный водитель отняли у него право выбора, он рад. Они с Наото перепробовали столько всего, что привело к появлению стольких временных линий, но это первая, в которой Кисаки сам спустил курок, а не стал катализатором для кого-то другого. Кисаки слишком долго играл в игру, но никто не может быть непобедимым. Увидев его искалеченное тело посреди улицы, Такемичи успел лишь слабо подумать: "Шах и мат". Так что он рад, что Кисаки мертв. Даже если ему придется заплатить за это цену - вечно слышать скрип шин и удар металла о плоть. Даже если ему придется жить со снами, в которых Такемичи - тот, кто убивает его, снова и снова. "Есть какие-нибудь новости?" спрашивает Такемичи, вместо того чтобы сказать что-нибудь постыдное, вроде "меня, кажется, сейчас стошнит". Улыбашка протяжно хмыкает, будто хорошо обдумывая вопрос. Через переносицу у него проходит новый, еще розоватый шрам, резко выделяющийся на фоне смуглой кожи; при теплом свете, который Такемичи установил на кухне, персиковый цвет его волос делал Улыбашку почти что приветливым и добрым. А еще говорят, что оптические иллюзии не существуют. "У них там полный бардак", - отвечает Улыбашка, сияя. "Майки и Дракен назначили встречу на сегодня, но кроме этого от них ничего не слышно. Я спрашивал Мицую, знает ли он что-нибудь, но никаких результатов". Он пожимает плечами, затем морщится, так как, вероятно, потянуло рану. Впервые с тех пор, как Такемичи с ним познакомился, он выглядит усталым. "От одного капитана к другому, Такемичи?" Улыбка, которую он ему дарит, немного беспомощна. "Я понятия не имею, что делать дальше". Сердитое рычание Злюки раздается где-то в глубине горла, руки плотно скрещены на груди. "Они держат нас в неведении. Мы капитаны и вице-капитаны не просто так, это не просто причудливый титул. Они должны больше доверять нам". Хаккай усмехается. "Возьмем кредит доверия, Злюка", - говорит он, соскальзывая с табурета, чтобы сесть рядом. Он подталкивает инвалидное кресло Улыбашки к краю обеденного стола, а затем садится рядом с Злюкой, напротив Чифую. "Судя по тому, как все обернулось, я не удивлюсь, если босс больше никогда никому не доверит ничего важного". Он сказал это таким простым, легким тоном, что Такемичи понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать весь смысл. Когда он понял, то все что мог, это только не разрыдаться. Блядь. Блядь. Эмма... У него заурчало в животе. Люди всегда говорят, что горе проявляется у всех по-разному, но они редко говорят всю правду: вы никогда не реагируете на смерть одинаково. Его быстрое прохождение стадий горя после смерти Баджи отчасти объясняется тем, что они не были близки; ему было больно, в основном, потому что было больно Чифую. Тем не менее, он сделал все как надо - плакал до боли в горле, кричал в подушку, винил себя, простил себя за половину всего этого, а потом, что было невозможно, встал утром с постели. И потом он делал это снова, снова и снова, пока это не перестало быть таким трудным, и ему не пришлось натягивать улыбки, приветствуя Аккуна в школе. В случае с Эммой верно одно и то же, но в двух разных смыслах: времени не было. Такемичи сгорал от злости, представляя, как сильно Кисаки должен был ударить битой, чтобы травма головы убила ее так быстро, так точно. Они были - черт, они были в двадцати минутах ходьбы от больницы, безопаснее было рискнуть, чем ждать скорую, но этого оказалось недостаточно. Она умерла прямо на руках у Майки, перекинутая через его спину. Потом им еще пришлось нести ее тело в больницу, потом был бой Майки и Дракена, потом пришлось вести Томан в бой против Тенджику - потом сам бой, и слишком много мелких стычек, если Томан весь перемрет, то это будет вина Такемичи, его собственная вина за то, что он не смог этого предвидеть, даже рассмотреть такую возможность. Он знал Эмму уже несколько месяцев. Их средние школы находились всего в нескольких кварталах друг от друга, и они часто пересекались по дороге домой; он бывал у нее и Майки, ночевал у них по настоянию Майки, а на следующее утро помогал Эмме готовить завтрак. У них появились свои шутки. Каждый раз, когда Майки и Дракен начинали спорить, они с Эммой просто смотрели друг на друга. Один из них должен был спросить: "Это твой парень?", и они смеялись так громко, что Майки забывал, на что он злился, и начинал ныть Такемичи, чтобы тот рассказал ему, что тут смешного. Она была жива. Теперь ее нет. Из-за череды событий не было времени оплакивать ее, и теперь, со странной отстраненностью осознает Такемичи, он так тщательно похоронил печаль, что не может почувствовать ее даже сейчас, когда пытается. Он понимает это оглядываясь назад: Эммы больше нет. Какая-то часть его головы все еще находится в больнице, плач Хины эхом разносится по коридорам; другая часть находится за ее пределами, наблюдая, как Дракен кричит на Майки за то, что тот не защитил ее, сбив его с ног, когда он попытался вмешаться. Вы двое серьезно? Такемичи хотел закричать, когда его спина ударилась о бетон, кровь стучала в ушах так громко, что казалось, сердце вот-вот разорвется. Разве то, что вы будете тыкать друг в друга пальцами, вернет ее? Разве драка сделает Эмму менее мертвой? Волна тошноты ударяет его так сильно, что он видит звезды. Следующее, что он чувствует, это то, что его лоб прижат к краю стола, прохладная рука - рука Чифую, он бы узнал ее прикосновение где угодно - на его шее, тихий голос призывает его дышать, Такемичи, ты справишься, мы с тобой. В конце концов, эти слова становятся переломным моментом. Такемичи закрывает глаза и рыдает, и звук замирает в его груди, словно сердце - клещи, сжимающие его, чтобы боль не выплеснулась наружу, но и не пролилась внутрь. Но он не может плакать. В нем ничего не осталось. В истерике он представил, как Аккун будет смеяться над этим. Никогда не думал, что увижу этот день, - дразнит он со своей доброй улыбкой. Наш плаксивый герой, весь в слезах. "Почему она должна была умереть?" спрашивает Такемичи вслух, но на самом деле он говорит это самому себе. Он знает, что нет ответа, который удовлетворил бы его. "Эмма, она... она ничего не сделала, она не была членом Томана, она даже никогда не встречала Кисаки раньше. Она...", - его голос срывается от смущения, но его глаза все еще закрыты, поэтому он не может различить лица своих друзей. "Ее театральный кружок ставил спектакль " Синка без Нацу" на школьном фестивале. Она должна была играть главную роль. Я обещал ей, что пойду посмотреть". " Такемичи", - слышит он. Это голос Хаккая, он звучит подавленно. "Не делай это с собой". Это... Такемичи открывает глаза, осмеливается поднять голову и ошарашенно смотрит на Хаккая. "Что делать?" Чифую поднимает руки и отцепляет ладони Такэмити от своих волос с нейтральным выражением лица. Тупая боль, которую он чувствовал, немедленно прекращается. Такемичи скрещивает руки на груди, стараясь не испытывать стыда. Он даже не заметил, что сделал это. "Ничего страшного", - говорит Чифую. "Что ты там говорил? Мучить себя - ничего хорошего не даст?" Он стукается плечом о плечо Такемичи. "Ты не так уж плох в советах, партнер. Не будь лицемером". Такемичи окидывает окружающих водянистым взглядом. Никто из них не смотрит с жалостью, и ни в одном из их взглядов нет ни капли осуждения: Хмурый взгляд Злюки стал еще глубже, что показывало, что ему не все равно, глаза Хаккая немного покраснели, но выражение лица не дрогнуло, а Улыбашка все еще сохранил на лице свою фирменную полуухмылку. Вместо угрозы или злобы, он выглядит просто терпеливым, как будто ждет, пока Такемичи соберется с силами. Должно быть, в прошлых жизнях он сделал что-то очень хорошее, подумал Такемичи, чтобы оказаться в такой замечательной компании друзей, как эта. Та часть его души, которая всегда убегала, бешено бьется о его грудь, но он не обращает на это внимания. Такемити научился сожалеть о своих неудачах в доброте, а жестокость, в конце концов, делается на расстоянии. Распишись здесь, и мир оборвется в другом месте. Он прижимает к глазам ладони, его тошнит, как ребенка, и он просто хочет, чтобы кто-нибудь прикоснулся к его лбу прохладными руками и сказал: "Да, ты прав, что-то не так, оставайся здесь в постели, пока боль не утихнет". Но он не ребенок. Он в детском теле, но прожил больше лет, чем любой из присутствующих здесь парней, даже те из Томана, кто технически старше и сильнее его. Мицуя, Дракен, Майки - они дети; это все, кем они были до сих пор. Такемичи - взрослый, и поэтому он единственный, кто может что-то с этим сделать. Это будущее, в котором все, кто еще жив, могут быть счастливы. Это будущее, в котором Хина не умрет. Будущее, в котором Такемичи больше никого не убьет. Он делает глубокий вдох, затем второй, и, наконец, выпрямляется. Его все еще трясет, но рука Чифую, прикоснувшаяся к его плечу, заставляет его чувствовать себя более реальным и менее похожим на детский рисунок, а его друзья здесь, и пока это все, что ему нужно. Такемити смотрит на стол. На нем есть вмятина, где он в детстве сколол передний зуб, который его мать так и не удосужилась починить. Он говорит: "Последние слова Эммы были адресованы мне". В глазах Улыбашки появляется знающий блеск. Это напоминает ему, что, насколько всем известно, Улыбашка- самый взрослый человек в комнате. "Что она сказала?" "То же самое, что Дракен сказал мне в августе", - отвечает Такемичи, что совсем не похоже на ответ. "То же самое сказал и Баджи". Чифую резко вдыхает и сжимает руку Такемичи. Он сжимает ее в ответ. В каком-то смысле, именно это его и беспокоило. Потому что Такемичи не гений, но он знает: один раз - это не примечательно. Дважды - это совпадение. Три раза - это уже закономерность. "Позаботься о Майки", - отозвался Такемичи. Его голос звучит громко даже для него самого. " Так всегда. Позаботься о Майки для меня. Я оставляю его в твоих руках". Он беспомощно смеется, уставившись на свет в потолке, чтобы оправдать жжение в глазах. "Почему они всегда так говорят?" Недоумевая, отвечает Злюка. "Потому что они любят Майки, и потому что они знают, что ты тоже его любишь". Он вздрагивает, когда все оборачиваются, чтобы посмотреть на него, но не отступает. "Эмма-чан и Баджи-сан теперь мертвы, но то, что они чувствуют к нему, не умерло, поэтому они доверили тебе держать мяч в игре, я думаю. Хорошо, что они так поступили", - говорит он в конце концов, натягивая капюшон. У Такемичи не было галлюцинаций насчет куртки. "Мама всегда говорила, что любовь, которой некуда деться, становится искаженной. Вот так и появляются призраки". "Это поучительная история, которую она рассказывала нам, когда мы были детьми", - поправляет Улыбашка. "Мама всегда говорила, что это чушь собачья, но ей нравилось видеть, как ты цепляешься за нее". "Пошел ты, Нахоя", - рявкает Гнев. "Ты так говоришь, потому что я мамин любимчик". "А я - мамин любимчик, так что все сходится", - заявляет Улыбашка, как будто они уже много раз это обсуждали. Затем он погрустнел и повернулся, прищурившись, к Такемичи. "Но Соя прав, знаешь ли. То, что они говорят тебе это, не является проклятием или чем-то подобным". При этом его улыбка становится грустной. "Единственное, что это значит, что Майки выпала хреновая карта в жизни". Ох. Такемичи был так сосредоточен на своей миссии и обещаниях, которые он должен выполнить, что это как бы вылетело у него из головы. Не полностью, конечно; он все еще осознавал это, но... не было времени подумать об этом. Потому что Такемичи должен нести на себе всю тяжесть того, что он должен сделать, а Майки - тот, кто потерял всех своих братьев и сестер за три года. Шиничиро, Баджи, Эмму, Изану. Двое родных по крови, двое нет. Целую жизнь назад Такемичи думал, что Майки похож на младшего брата; это одна из причин, почему он был так потрясен, когда узнал, что Эмма была младшей, а старших братьев и сестер не было. Конечно, это было до того, как он узнал о том, что случилось с Шиничиро. И он не знал, что парень считал Изану братом, всего лишь чуть меньше дня назад. Майки - старший брат, который раньше был младшим, а теперь единственный ребенок. У Такемичи болит сердце. "Я думаю, - начинает он, - что быть живым - это когда жизнь говорит тебе: "Хорошо, сейчас я попрошу тебя быть храбрым. Теперь я попрошу тебя быть храбрым. И теперь я попрошу тебя быть храбрым". Снова и снова, пока ты не научишься этому, а потом тебе придется учиться снова". Чифую грустно смеется, под его глазами темные круги. "Как так получается, что ты так хорошо говоришь, но так дерьмово следуешь своим собственным советам?" "Я никогда не учу уроки, помнишь?" сказал Такемичи, чувствуя, как улыбка, вопреки себе, тянется к уголкам его рта. "Это мое единственное плохое качество". "Я даже не знаю", - говорит Хаккай, искренний, добрый, нежный ублюдок. "Я думаю, что ты довольно замечательный, Такемичи". "Мерзость", - заявляет Злюка. "Дети, ведите себя хорошо", - успокаивает Улыбашка. Его усмешка немного натянута, и голова Злюки поворачивается к нему, как будто он чувствует это. "Ты ублюдок", - вырывается у него. "Ты опять забыл принять обезболивающее, да? Врачи сказали, что они должны облегчить тебе состояние! Тебе не обязательно испытывать боль, чтобы доказать, что у тебя есть яйца!" "Я от них расплываюсь", - отвечает улыбашка. "Мне они не нравятся". Злюка испускает многострадальный вздох. Он кладет обе руки на стол и низко склоняет голову перед Такемичи, что чертовски странно, учитывая, что Злюка - его сенпай, а не наоборот. Такемичи понятия не имеет, почему эти парни так его уважают, и это одновременно заставляет его чувствовать себя неловко и подпитывает его синдром симулянта, как ничто другое. "Извини, что вторгся к тебе, Такемичи", - громко говорит Злюка. Рядом с ним морщится Хаккай. "Я волновался за тебя, и мне хреново, что ты чувствуешь себя паршиво. Звони мне, когда захочешь". Он поднимает голову, и на его лице нет хмурого выражения. Это обескураживает. "Но мне нужно отвезти домой моего старшего брата-идиота". " Терпеть тебя не могу", - бормочет Смайли, пряча лицо в воротник куртки Томана. Странно видеть его в ней, особенно когда Такемичи уверен, что Смайли получил все свои травмы, когда носил ее, поэтому она должна быть грязной, но на ней нет ни пятнышка грязи или крови. "Я тоже пойду", - нерешительно говорит Хаккай. Его длинные ноги ударяются о нижнюю часть стола, когда он пытается встать, и взгляд, которым он смотрит на Такемичи, представляет собой смесь тепла, заботы и стыдливости. "Я пришел, потому что Юзуха практически выгнала меня из дома и сказала, чтобы я не возвращался, пока не получу подтверждения, что с тобой все в порядке. Я думаю, она пыталась избавиться от меня, честно говоря". Он почесывает свою бритую голову, выглядя на все четырнадцать лет. "Она говорит, что я стал слишком грубым после ухода Тайджу. Така-чан тоже так считает". "Ага", - соглашается Чифую. "Отчасти, да", - говорит Такемичи. "Если я чувствую это, то я даже не хочу знать, через что проходит Юзуха-чан", - добавляет Злюка. "Ты был в роли матери на протяжении пяти месяцев", - подхватывает Улыбашка. "Поверь мне, я знаю мам. У меня их две". "Да пошли вы, ребята", - говорит им Хаккай. Такемичи смеется, и тут словно обрывается какая-то невидимая нить напряжения. Внезапно Хаккай и Злюка объединились, чтобы издеваться над Улыбашкой за то, что он не заботится о себе должным образом, а Чифую подбадривает их. Затем Злюка решил проверить, все ли в порядке в холодильнике Такемичи, ему не понравилось то, что он увидел, и он объявил, что вернется с продуктами после школы. Он сказал, что после этого они вместе пойдут на встречу Томана, очень внимательно игнорируя прикованного к инвалидной коляске брата, который на заднем плане начинает повторять "Эй, а как же я?". Такемичи просто смотрит, как все они носятся по его дому, который обычно тих и спокоен, чувствуя тепло. В конце концов, проходит еще сорок минут, три несчастных случая, когда Улыбашка чуть не врезался колесами в стены, и куча криков для порядка, пока ему не удается выпроводить Смайли, Злюку и Хаккая за дверь, кивая на все их обещания вернуться. Снаружи начинает всходить солнце, окрашивая заполненное дымом небо Хироо в серо-оранжевые и голубые тона. Чифую внимательно наблюдает за ним, пока Такемичи возвращается на кухню, по-прежнему сидя на том же месте, что и раньше. В отличие от остальных, он не собирался уходить, и Такемичи даже не пришло в голову заставить его сделать это. Он дружит со всеми, но у них с Чифую всегда будет что-то свое. Такемичи вспоминает об этом в тот момент, когда он снова садится - напротив, а не рядом с ним, чтобы они могли нормально смотреть друг на друга, - и Чифую спрашивает: "Ты собираешься вернуться?". Он ожидал этого, но все равно вздрогнул. " В итоге?" - отвечает он, но это звучит скорее как вопрос. Он прочищает горло и пытается снова. "В конце концов. Остается еще встреча с Томаном, и в зависимости от того, как она пройдет, я пойму, что мне нужно делать. Но с уходом Кисаки..." Он доверяет Чифую заполнить пробелы. Поскольку Кисаки больше нет, вполне вероятно, что Такемичи сделал это, и что в следующий раз, когда он вернется в будущее, он останется там. Прошлое больше не нуждается в нем. Это должно сделать его безмерно счастливым, но он чувствует пустоту и легкую ностальгию. Заметка о человеческом состоянии: иногда у вас есть вещи или люди, которых вы любите всем сердцем, а потом вы теряете их и больше никогда не получаете обратно. Вот так и здесь. У Такемичи может быть будущее с Хиной и Майки, Чифую, Дракеном, Мицуей, Хаккаем, Злюкой и Улыбашкой, даже Кадзуторой в конце концов, всем им за двадцать, и у них за плечами двенадцать хороших лет. Возможно, с ними он счастлив как никогда. Но прошлого у него уже никогда не будет. Несправедливо так думать. Несправедливо по отношению к себе и к своему прошлому, тому, кто остается после ухода Такемичи, чьи воспоминания, он не уверен, будут переписаны как его собственные или нет. Несправедливо думать об этом как о потере чего-то; они - один и тот же человек. Такемичи будет помнить время, которое он проведет как настоящий подросток со своими друзьями, а они будут помнить все это и даже больше. Чифую тяжело вздыхает, протягивая руку Такемичи. Его рука грубая и покрыта шрамами от многолетних уличных боев; "Знаешь, почему-то, - говорит Чифую, - я буду скучать по тебе, когда ты уйдешь. Придурок." Такемичи улыбается ему, не уверенный в том, что его улыбка вполне убедительна. "Я никуда не уйду. Я все еще буду с тобой". "Заткнись", - говорит ему Чифую, сжимая его руку, пока Такемичи не вскрикнул и не отдернул ее. Он опускается на свое место, окидывая его оценивающим взглядом. "Я не люблю хранить секреты. Не могу поверить, что мне придется делать это, чтобы пережить тебя на двенадцать лет". "Возможно, на этот раз мои воспоминания будут переписаны", - заметил Такемичи. "Ты всегда так говоришь, но этого никогда не происходит". "В этот раз возможно". Чифую молчит долгое, очень долгое время. Первые лучи солнца начинают пробиваться сквозь кухонное окно, заливая комнату золотым светом. Такемичи опускает голову на руки, впитывая тепло, как кошка. Он приобрел эту привычку благодаря Майки, который обожает дремать под солнцем. Он надеется, что теперь, когда неприятности остались позади, у них будет больше времени, чтобы делать это вместе. Он надеется, что на этот раз у Майки будет бесконечное количество времени с ним. Перед самым уходом Улыбашка положил руку на дверь, не давая Такемичи закрыть ее. Несколько секунд он рассматривал его пристальным взглядом. "Все мы идем вперед", - сказал он наконец, и резкая ухмылка снова появилась на его лице, как будто она никогда его не покидала. "Никто из нас не вернется назад. Так что просто продолжай двигаться вперед, хорошо?" Такемити... не заплакал. Он был близок к этому, но, в конце концов, не заплакал. Боже, как бы он хотел, чтобы это было правдой. Так сильно, что почти поверил в это. Чифую говорит: "Если ты вернешься снова, ты можешь рассчитывать на нас - на всех нас, чтобы решить любую проблему. Теперь у тебя больше людей, которые знают". Он полуулыбается, потягивая за неровные шнуры своей толстовки. "Может быть, с самого начала это было бы проще". Что-то в Такемичи резко захлопнулось, словно ледяные стены внезапно выросли вокруг его сердца. На одну ужасающую секунду он не может дышать. Он ненавидит холод. Он вызывает у него помутнение зрения. Это напоминает ему о том, каким пронизывающим был ветер на крыше, с которой спрыгнул Аккун на той исходной временной линии, как сильно он замерз в тот день, когда умерла Эмма, умер Кисаки и умер Изана. Сейчас, когда он выпрямил спину и посмотрел на Чифую, он почувствовал, как по позвоночнику побежали мурашки. "Мы должны были все исправить. Будущее может быть не идеальным, но это, вероятно, лучшее, что мы можем иметь", - говорит Такемичи, сжавшись и дрожа всем телом. Его руки стиснуты. Пальцы холодные. "Если я и вернусь, то только потому, что мы сделали что-то очень, очень неправильное. И в этом случае..." Он сглатывает. "В таком случае, это может быть слишком опасно". Чифую сдвигается, вероятно, почувствовав напряжение. "И что?" - спрашивает он, тон легкий. "Вальгалла была слишком опасна. Черные драконы были слишком опасны. Тенджику и Четыре Небесных Короля были слишком опасны". Его смех звучит принужденно. "Мы дружим с некоторыми из самых опасных людей в Токио, Такемичи. Не скромничай". Такемичи качает головой еще до того, как Чифую заканчивает говорить. "Дело не в этом. Если чего-то достаточно, чтобы заставить меня вернуться из идеального будущего, мне нужно, чтобы ты сделал кое-что для меня". Он смотрит в глаза Чифую, зеленоватые, как звук внутри банки. "Я знаю, что ты сразу узнаешь меня, поэтому скажу следующее. Если я вернусь, не вмешивайся. Если я вернусь, мне придется все исправлять самому". "И я должен уделять внимание своим занятиям, если не хочу, чтобы меня задержали на год", - проворчал Чифую. "Но ведь я этого не делаю?" Такемичи разражается слегка истерическим смехом. "Чифую, послушай меня..." "Нет, это ты меня послушай!" Голос Чифую практически перешел на крик, и он эхом разносится по кухне с тонко завуалированным гневом и чем-то, что почти похоже на печаль. "Я знаю, что ты идиот, но перестань быть чертовски упрямым, Такемичи. Хватит пытаться сделать это самостоятельно! Мне плевать на твой комплекс ответственности, герой-плакса. Мы друзья. Блядь, мы партнеры. Не смей идти туда, куда я не могу за тобой пойти". Почти внезапно, настолько, что сам удивляется, Такемичи сдувается. Ему не нужно смотреть на лицо Чифую, чтобы понять, что речь идет о Баджи, и от этого ему становится стыдно. Возможно, он прожил достаточно лет, чтобы называться взрослым, но когда дело доходит до сути, Такемичи - такой же испуганный ребенок, как и все остальные. И он реагирует так же, как испуганный ребенок: он отталкивает людей и пытается справиться со всем сам, потому что боится, что его друзья бросят его, если он будет слишком много общаться с ними. Если у него слишком много груза. Если он принесет слишком много проблем. Его глаза жжет. "Прости меня, Чифую", - шепчет он, глядя на свои руки, пока они не расплываются от слез. Похоже, он не избавился от них. "Я не... я не это имел в виду. Я не хочу, чтобы ты оставил меня". Чифую протягивает руку через стол, хватает Такемичи за плечи и сталкивает их лбами. Резкая боль выбивает его из оцепенения, и Чифую даже не выглядит рассерженным, когда Такемичи моргает и смотрит на него. "Вбей это в свой чертов череп, идиот", - говорит он с несомненной нежностью в голосе. "Мы тоже не хотим, чтобы ты оставил нас". И это - это не исправит все. Черт, это не исправит большинство вещей. Потому что суть в том, что каким бы ни было идеальное будущее, Такемичи его еще не создал. Что бы ни было безопасным, он еще не создал это место. Он здесь. Он все еще здесь. Вопрос, который стоит за каждым ответом: что будет дальше? Сейчас Такемичи не принадлежит к началу 2000-х больше, чем до того, как он увидел чью-то смерть. Он стоит в стороне, сжимает руки до боли в запястьях, кусает губы. И ему хочется, может быть, впервые с начала всей этой неразберихи, не уходить. Интересно, что может случиться, если он просто никогда больше не свяжется с прошлым Наото, если он не будет торопиться в прошлое и вместо этого пойдет длинным путем. Будущее будет неопределенным, всегда в нескольких шагах перед ним, как и должно быть. Это эгоистичная мысль. Слишком эгоистичная. Но он все равно думает об этом, и в течение следующих нескольких недель эта мысль не выходит у него из головы. Когда Такемичи вернется, он серьезно подумает об этом. Его ничто не будет связывать с Наото, кроме их любви к Хине. На его плечи не ляжет ни одно обещание, кроме того, которое Такемичи давал трижды и каждый раз не выполнял. Защитить Майки. Единственное, чего Такемичи никогда не пробовал, так это жить той жизнью, которую он создал здесь. Возможно, просто возможно, это было ошибкой. Но пока этого не произошло. И поэтому Такемичи перестает кусать губы, обнимает своего друга до онемения рук и перестает плакать. Затем он обхватывает Чифую за плечи, открывает дверь и убеждается, что тот благополучно добрался до дома. А на улице чудесный день.