человечество несомненно спасет базилик

Чан целует ему руки - холодные пальцы подрагивают, дрожат от ледяного ветра, но не уходят от прикосновения. Мир застывает в одном мгновении - всё, что было, всё, что могло быть - замирает и исчезает, как истлевший диафильм. Чан целует ему руки, припадая к ним, как к святыне. Хёнджин молчит. Он сам себе возведенный храм, рукотворное величие и непоколебимое принятие. Его взгляд - непокорность мирозданию. Его движения - неоспоримость решительности. Пан или пропал. Выжил или растворился в пустоте. Если Хёнджин скажет слово - фразу, междометие, трагедию в трех актах или эпитафию на могильную плиту - Чан с преданностью единственно верной собаки возложит свою душу ему к ногам. Жизнь и так уже отдана в его руки. Пальцы сжимаются на подбородке - сильно, решительно, жестко. Чан припадает губами к горлу, лижет под подбородком, слушает быстрый пульс под кожей. Когда-то давно они были в другом мире - в бело-красном безумии, где в бокалах всегда было Пино Нуар, на столе - куропатки в меду, а они сами - на шелковых простынях. Четыре года - почти что вечность для тех, чей мир издыхает в агонии. И ничего - для скрежета под ребрами. Хёнджин не произносит ни слова - он требовательно сжимает пальцы в волосах, щурит глаза и целует, как бьет - до болящих зубов и кровоточащих губ. Он тянет вниз - на матрас, что кажется не единожды был чьим-то последним пристанищем, скидывает куртку и смотрит так, что сердце на долгие секунды замирает. Раньше Хёнджин намекал, нежными и мягкими речами вел по нужному пути, улыбками и смехом уговаривал без слов. Сейчас он требует. Ему теперь плевать на подковерные игры, тайные смыслы и тонкие интриги - он знает, чего хочет и берет то, что пожелает. Чан растекается под ним - отдает всего себя, как смиренный дар, как единственную жертву своему божеству, и слышит едкий смех. Хёнджин не понимает. Он слишком долго убегал от прошлого - от теплоты и циничности, от ласки и золотых клеток. Чан заходится стонами - от резких толчков, от укусов в ключицы, от ощущений внутри и снаружи, и тянет его ближе. Плевать на боль, на пружину, что впивается в поясницу, на холод в чертовом полуразрушенном складе. Плевать на прошлое, будущее и мир вокруг. Они слишком долго жили не свои жизни - пора бы уже и остановиться. Хёнджин целует его так, словно ничего другого вокруг не существует, и Чан заходится в оргазме - ярком и долгом. Мир теряет краски и обретает их спустя долгие минуты, когда воздух вокруг снова кажется ледяным и отчаянным. - Я думал, что не найду тебя, - шепчет Чан, находя пальцами ладонь Хёнджина. Он не знает, как сказать то, что ощущает где-то в горле. Как объяснять все эти чувства, что засели под кожей. Он закрывает глаза. И замирает в ожидании конца. - Я думал, что сбежал достаточно далеко, - выдыхает Хёнджин и садится - ладонь внезапно исчезает, оставляя после себя холод беспомощной безысходности. Мир рушится уже в третий раз и зачем-то собирается обратно. Хёнджин говорит: - Как же я, блять, устал от этого всего. Зачем ты снова вернулся? Чтобы возлагать молитвы, целовать тонкие пальцы, пойти священным ходом во имя того, кто навсегда застыл в голове и сердце. Чтобы отдать свою душу тому, кто имеет право ее растерзать и выкинуть на свалку вместе с хламом. - Ты знаешь, зачем. Мы же связаны. Болью, страстью, кровью, криком, нежность, мягкостью, любовью. Боже, дай нам всем никогда не ощущать такой любви. И дай нам всем к ней прикоснуться. Хёнджин целует его в лоб. - Как же я тебя ненавижу. Чан сжимает пальцы на его плечах и улыбается. - А я тебя люблю. В гулкой тишине почти что слышится, как в их гроб совместный забивается первый гвоздь.