Записки на коленке.

- Человек стремится к смерти, когда нарушено стремление к любви. Он тянет губы в улыбке. - А оно разве не у всех нарушено? - его голос гулкий, как будто звучащий из какой-то металлической коробки. - Поголовно. Задумчиво прикусываю колпачок ручки. Дерьмовая привычка. Действительно. У всех. *** Передо мной сидит парень семнадцати лет. У него чёрные как смоль волосы и пугающе-прозрачные серые глаза. Он пианист. Меня завораживают его тонкие длинные пальцы, которыми он подносит белоснежный платок к глазам. Плачет. Уже не навзрыд, а тихо и как-то обречённо. - Его закатали в асфальт. Я слышал, как отец отдавал этот приказ. Все в доме слышали. Он глубоко вздыхает. - А мы просто любили друг друга, понимаете? Мы же ничего плохого не сделали! Я киваю. И вспоминаю, как на этом же месте пару часов назад сидел отец этого парня. И тоже плакал. - Вы представляете, что будет с группировкой и с моей семьёй, если мои «коллеги» узнают, что мой сын… Того… Заднеприводный, - последнее слово будто бы выплёвывает, закрывая глаза дрожащими руками. Руками, которые ни разу не дрожали, пока купались в крови. – Сделайте с ним что-нибудь! Плачу любые деньги, - пауза. – Пожалуйста. А что можно сделать с любовью? *** Надрывно хохочу, запрокидывая голову. Упавший капюшон чёрной толстовки позволяет ветру растрепать уложенные утром волосы. Плевать. - А с нами ты никогда так не смеёшься. Я слышу упрёк в её голосе. И вижу осуждение в голубых глазах. Недоумеваю. Да, не смеюсь, потому что с вами мне не смешно. Вы кривите губы на малейшее повышение голоса. А мне иногда нужно громко, надрывно, наизнанку. *** Морось липнет к лицу и оседает на чёрной одежде тонкой серебристо-искрящейся вуалью. Накидываю капюшон, чтобы ветер не дул в затылок – пробирает мурашками. Золото с деревьев осыпалось и смешалось под ногами прохожих, превратившись в ржавчину. Мне нравится пасмурность, дождливость, так называемая «серость». Для меня это спокойствие. Мы гуляем по одевающемуся вечерними огнями городу. Беседуем, смеёмся, пьём обжигающий кофе из ярко-жёлтых стаканчиков с нарисованной уткой. Он закуривает. Пахнет чем-то фруктово-сладким. Дрянь. Лучше бы это был табак. - Я рад, что ты приехала, - обдаёт теплом. *** Смерть показывает нашу собственную конечность. Она добавляет смысла всему, что мы делаем. Поэтому смерть – великая ценность. Мы все оставим после себя что-то. Кто-то – могильный камень или прах в урне, кто-то – детей, кто-то – стихи или прозу. Наши следы в песке времени могут быть едва заметными, легко стираемыми. А могут быть глубокими, виднеющимися сквозь века. До нас дошли поэмы, написанные до Нашей эры. Это же не что иное как следы их создателей. Сделаем ли мы что-то столь же почитаемое, цитируемое, уважаемое? Очень сомнительной с созидательной точки зрения представляется концепция бессмертия. Зачем стремиться создать что-то великое, если ты вечен? Ты увидишь, как твоё творение станет пылью. Придётся постоянно создавать что-то, чтобы не дать ему исчезнуть? Ведь вечен не только ты. Вечны и все вокруг тебя. Со временем значительность твоих трудов неизбежно поблекнет в их равнодушных глазах.