Выстрел

Клинок рассекает воздух и очень просто, словно по расплавленному маслу, входит в открытую шею, едва тронутую рыжим пухом. Голова отделяется от успевшего в последний раз содрогнуться тела, мгновенно слабеющего в мёртвой хватке наёмников. Края раны практически идеально ровные, но внутреннее строение содержимого не позволяет рассмотреть хлынувшая со всех сторон кровь. Она покидает лишенного жизни человека стремительно, обильно льется тонкими ручейками, расползаясь потоками алой влаги по полу и мешаясь с крошками бетона. Позвоночник дает о себе знать тем, что едва выглядывает из этого вязкого месива. Срез пришелся на самую середину косточки, но не задел остистую кость, чуть заметно торчащую кверху. Потоки отдающей едким запахом металла жидкости не прекращаются. Казалось, ещё чуть-чуть, и те доберутся до мысков ног Леры, стоящей поодаль, но все равно делающей несколько твёрдых шагов назад. Раз, два — ставит ступню позади себя, отдаляясь от места происшествия, где только что скончался Сергей Разумовский. Он погиб совершенно не так, как привык жить. Русский дьявол умер стоя на грязных от пыли коленях. Это положение тела приятно считать позой смирения и покорности, что было полной противоположностью набора тех качеств, которыми в свое время обладал Сергей. Ирония на вкус как выпитая залпом рюмка водки: она обжигает глотку и вынуждает скривить лицо, не довольствуясь оттенками послевкусия. Возможно, худшее, что мог представить Разумовский, это смерть не по его правилам игры. Возможно, это было расплатой за насыщенную жизнь и всю ту кровь, в которой его руки были по самые локти. Лера кривит губы и чувствует, что чувство тошноты подкатывает к горлу волнами. Посреди втянутого от напряжения живота зияет глубокая дыра, пульсирующая ощутимо больно. Ей страшно-страшно-страшно, страшно до ощущения, словно кто-то расплетает волокна её мышц, но в один момент Макарова чувствует зародившееся с ничего опьянение, которое пробивает скрытую под маской голову: вместе со вздохом пришло осознание того, что она свободна. Лера словно сняла давящий на горло ошейник и ладонью прошлась по тем следам, которые он оставил. Так плохо думать, так очень плохо думать, но девушка расплакаться готова от того, что с её плеч будто бы сняли весь тот тяжкий груз, который она несла все это время. Только почему-то она все равно не ощущает себя чистой. Мнимого белого пальто на Макровой не оказывается — теперь совесть ныла, как воспаленный нерв, по причине схожей с той, что являлось куском реальности. Она не смогла спасти жизнь, пусть и ту, что бросала тень на её собственную, очерняя существования человека, который просто не хотел убивать. А ещё она предательница. И за это её последним взглядом, полным смешанных чувств и тревоги, награждает Олег, чье горло перерезают одним плавным движением руки, не дрогнувшей, когда тот мучительно закряхтел и из его рта полилась рубиновая жижа. Выбор из двух зол оказался иллюзией, не имеющей никакого отношения к действительности. У Леры чувство дежавю: рядом с ней два тела, остывающих лишь по её вине. Хочется во весь голос закричать, что она этого не хотела, да так, чтобы голосовые связки потом отказали. Ни одно ощущение себя свободной не затмит муку, возникшую от того, что выбраться из этого порочного круга было нельзя. Выйти сухой из воды не получится при любых обстоятельствах, потому что Лера уже выбрала свою судьбу в момент, когда открыла дверь фиолетового мерседеса. В черепной коробке звенит детское «Я хочу, чтобы все были живы и здоровы!», но что-то хриплое и до мурашек холодное перебивает этот голос, разбавляя лепет грубым «Ты уже взрослая девочка, которая способна отвечать за свои поступки». Голова Разумовского лежит на боку, обескровленным лицом к Макаровой. На нем нет никаких эмоций — лишь приоткрытый рот с успевшими потерять былой цвет губами. *** — Лера! Макарову будто бы взяли на шиворот и хорошенько встряхнули, заставляя вынырнуть из сна и первым делом вздрогнуть — на плече лежала чужая жилистая рука, которая активно трясла девушку. Брат смотрел на нее с какой-то заметным невооружённым глазом беспокойством, которое было ему не очень то и свойственно. — Ты это… Вся дрожала во сне. Влажная от пота спина неприятно прилипла к простыне, мешая подняться с постели одним рывком. Лера быстро ощупала себя, тут же теряя последние крохи сонливости — топ, в котором она спала, был практически насквозь мокрым, как шея с частью волос на затылке. Смущение было последним, что в этот момент прочувствовала на себе Макарова. Первым пришло смятение — такое же липкое, как и она сама. У Леры глаза шире, чем обычно, а зрачок от ужаса наоборот сузился, став маленьким чёрным пятнышком. Она часто-часто хлопает ими в попытке избавиться от сухости, и это выглядит так неестественно, что сомнения брата по поводу ее состояния начинают расти. Он не смог узнать в сестре обычно до чёртиков сонную по утрам девушку, которая неохотно вставала со вторым будильником и мягко передвигалась по квартире, собирая силы в кучку, чтобы после ударной порции кофеина отправиться по своим делам. В детстве Лера часто просыпалась от кошмаров, он помнит. Но даже тогда ее вид не внушал столько незнакомой подростку тревоги — сейчас она была похожа на человека, который за ночь успел пережить что-то похуже, чем обычную страшилку прямиком из прошлого. — Я уберу… — ломким голосом пробормотала Лера, оглядываясь по сторонам и обнаруживая на впитавшей все простыне чуть влажное пятно. — За- забей. Иди лучше умойся. Правда. — чуть нахмурился Макаров, кивая в сторону двери. Ледяная вода окатила неестественно бледное после сна лицо — от холода Лера резко выдохнула и зажмурилась. Капли быстро стекали вниз по щекам, пока она наблюдала за собой в зеркале. Кажется, это называется дереализацией: в отражении Макарова не то чтобы не узнавала себя, но видела черты собственного лица какими-то искаженными, чужими. Фон замылился, а изображение себя было чрезмерно чётким, как картинка в кино. И это выглядело пугающе. Воспоминания о сне постепенно возвращались — уже через несколько минут Лера вспомнила ту картину, которая стояла перед глазами. Все тот же склад, но совершенно другие обстоятельства, ничуть не лучше тех, что не были частью ее ночного испытания на прочность. Макарова забыла выключить воду, и шум воды был не лучшим дополнением к шуму внутри ее головы. Сейчас, стоя перед самой собой, девушка очень хотела верить в то, что выбор у неё был. Только у неё все никак не получилось.