Выстрел

Большие пальцы приглаживают края пластыря, полностью закрывающего левый глаз, белок которого был непривлекательно красным. Доктор сказал, что ему нужен покой и длительное отсутвие яркого освещения — все те условия для того, чтобы как можно скорее восстановиться. Окклюдер был ярким белым пятном на вымученном лице, которое только недавно начало возвращать себе здоровый оттенок кожи. — Снимай футболку. Медицинские процедуры затянулась, так как впервые ею руководил сам Разумовский, не привыкший свое свободное время тратить на подработку медсестрой. Не то чтобы он выступал против, нет — возвращение Волкова из частного стационара было исключительно его инициативой, так как рыжую голову все никак не покидала мысль о наличии слежки. Паранойя не была частой спутницей Сергея, отчего её наличие ощущалось гораздо острее. Когда торс остаётся открытым, руки мужчины тянутся к приготовленному на выделенном под временные нужды столике бинту, разматывая его до самого конца. Ножницы отрезают малую часть, которая нужна для того, чтобы ее смочили в растворе марганцовки — старомодного антисептика, который внушал доверие. Высеченный на спине крест зашивать не стали, посчитав рану недостаточно глубокой. По ее краям плавно водят влажной тканью от самого центра, стараясь пройтись по всем воспаленным участкам. Олегу не нужно напоминать о том, чтобы тот приподнял руки — он догадывается сам, кое-как справляясь с этой задачей. Тело все ещё ужасно ныло. Бинт ложится на кожу в несколько слоев, так, чтобы наверняка. Обработкой гематом тоже занимался Разумовский, щедро оставляя мазь везде, где считал нужным. Он знал, что Волков уже пережил период, в котором бы при таких обстоятельствах считал бы себя беспомощным — тот не отказывался от оказываемой поддержки, только с редкими словами благодарности её принимал. В то, что мужчина мог делать самостоятельно, Сергей не лез. В их доме пусто. Он был обставлен со вкусом, однако почти не отражал того, что в нем действительно кто-то обитал. Причина таится в частых переездах и долгом отсутствии жильцов, обычно прибывающих где угодно, кроме собственной квартиры. Сейчас чувство отсутвия уюта было особо заметно — Разумовский, шагающий вдоль длинного коридора, позволил себе задуматься о таком пустяке. Знает, что стены так давят лишь из-за болезни близкого человека. Покупной куриный суп выливают в миску и отправляют в микроволновку ровно на полторы минуты. Пока блюдо разогревается до исходящего от него пара, Сергей проваливается куда-то в себя: сосредоточенный взгляд теряет фокус, а выражение лица становится ещё более безразличным, чем когда он рылся среди продуктов, оценивая их пользу для Олега. Такие сбои связи с Землей в последнее время стали происходит часто — реакция головы на игнорируемый стресс. Напряжение постепенно копилось, откладывалось для того, чтобы повлиять на него в самый неожиданный момент. Больше всего беспокойства вызывало не наличие у Волкова бесконечных ссадин и огромных синяков. Волнение вызывала простуда. Любые неправильные условия могли вызвать критичсекое падение иммунитета, а за те несколько часов, которые мужчина провел в плену, он успел ослабнуть и заболеть. Его лающий кашель заставлял до скрежета сжимать зубы и морщить нос, но не от злости или раздражения — от чувства, что Разумовский в этой ситуации бессилен. И от знания того, что после тех самых событий Олегу просто нельзя так растрачивать свои остатки здоровья. Звук микроволновки вытаскивает Сергея из его размышлений обратно на кухню. Суп оказывается на небольшом деревянном подносе, а следом и на прикроватной тумбочке со стороны, на которой обычно спал израненный мужчина. Ему желают приятного аппетита и садятся на ближайшее кресло, всеми силами оттягивая момент, когда нужно будет покинуть комнату. — Выпей после еды таблетки. — Я помню. Разумовский поджимает губы, больше не пытаясь вести диалог. Он знает, что существует некая недосказанность, из-за которой в пространстве между ними часто чувствовалось напряжение. И он далеко не глуп, чтобы понимать, какую именно тему они вместе обходят, задвигая ее в дальний угол. Сергей делает это из-за того, что Олег не выглядит как человек, который может полноценно разговаривать и не прерываться на кашель, а Олег поступает подобным образом из-за каких-то собственных соображений, связанных с тем, что ко многим словам Разумовский не восприимчив: о некоторых вещах с ним говорить бесполезно, о некоторых даже неприятно. Есть такие люди, которых не переучить и не переубедить. Но сейчас его молчание стоило чужого терпения. Разумовскому всегда было сложно чего-то ждать — он относился к такому типу личностей, у которых глаз дергался от лишних минут, проведённых с незнанием важных для них вещей. Терпение не присуще этому человеку, как и особая любовь к недомолвкам. С Волковым всегда было просто, потому что он умеет открывать рот в моменты, когда считает это необходимым. А сейчас не говорил ни слова, будто бы язык проглотил. Только по глазу — осолевелому, мрачному, почти всегда полуприкрытому — можно было понять, что голову его занимают тяжёлые думы. В Разумовском разыгралось сразу два качества, которые противоречили друг другу и вытесняли остальные мысли: это чистое любопытство и нелюбовь к копанию в чужих головах. Вскрыть сознание он мог только развлечения ради, но не для того, чтобы исследовать его во благо. Даже если бы он приложил усилия для того, чтобы углубиться в изучение содержимого черепной коробки Волкова, это попытка едва ли увенчались бы успехом. Всё требует правильной трактовки и долгих размышлений над каждым фрагментом, из которых состояло нынешнее состояние наёмника. Влажный, невыносимо громкий кашель сбивает Разумовского с прежних раздумий о том, каким образом он может вступить в контакт этим человеком, если они оба выстроили огромные баррикады, за которыми друг друга не видели. Олег кашляет с надрывом, хватаясь за скрытую под слоем бинта грудь и пытаясь избавиться от застрявшей где-то внутри мокроты — Сергей успевает подать ему салфетку из лежащей рядом пачки, чтобы тот избавился от всего лишнего, звучно отхаркнув содержимое глотки. — Ты будешь насколько же категоричен, если кашель усилится? Я смог бы организовать вызов врача. Олег вытер губы салфеткой и посмотрел на мужчину откровенно затравленно. У него не было досточно сил, чтобы отговаривать его от этой идеи ещё и ещё. — Найдут. Ответ ёмкий — он одновременно высказывает опасения обоих. Только если Волков всеми силами сопротивлялся, рассчитывая на то, что удача все ещё при нем, то Разумовский уже сдавался и был готов начать поиски человека, который за хорошие деньги решит вопрос чужой болезни. Он тоже боялся подвергать их риску быть обнаруженными после того, что они организовали на складе — Дагбаев мёртв, но за его спиной стояли влиятельные люди, которые точно будут их искать. По-хорошему, им стоит уехать. Куда-нибудь, где тепло, и где Олег сможет быстрее восстановиться. Организацией этого Сергей займётся после того, как все утихнет, и за их головами точно не будет охоты. — Знаешь. Я могу попросить Леру тебя послушать. Её знаний может хватить для того, чтобы понять, что с тобой происходит. Наемника словно облили из чайника кипятком — он встрепенулся, даже оживился как-то, теперь смотря чётко на Разумовского, который, видимо, сказал что-то не то. Тот лишь повел бровью и едва ли заинтересованно сложил губы в узкую линию. — Не надо трогать Леру. — выдавил из себя Олег. Говорил низко и хрипло, чтобы не раззадорить только утихший кашель. И отвернулся — стена стала новым объектом его пристального взгляда, будто выдерживать нахождение Разумовского перед своим глазом он не мог. — Мы нащупали камень преткновения, который мешает нашему диалогу? Рыжий мужчина уселся на кресле удобнее, раздвинув ноги в стороны и уложив на них ладони. Руки поочерёдно похлопывали по скрытым под тканью домашней одежды бедрам, словно помогая Сергею настроиться на этот тяжёлый разговор. Он уже знает, о чем тот будет. — Почему мне нельзя трогать Леру? Видно, Волков вот-вот закряхтит, видно, что ему действительно сложно открывать рот и морально, и физически, вот только Разумовского это уже перестало останавливать — высказывание Олега заметно задело его. Внутренний капризный ребёнок отказы переваривал плохо, что всегда сказывалось на восприятии Разумовского людей вокруг. — Потому что уже натрогался. Оставь её сейчас. Прошла неделя с тех событий и со дня, когда они в последний раз видели Макарову. Сергей отправил ее до дома на такси, в дороге не заметив ничего необычного. Лера как Лера. Покачивается только немножко, но не от счастья же визжать должна — на его глазах убрала двух человек. Представить и перенести на себя переживания Леры он не мог из-за пониженной эмпатии и отсутвия после кровопролитий такого же мандража. Разумовский не считал себя хладнокровным человеком, нет — тот вечер принёс ему не мало эмоций, только вот они не пересекались с теми, что были у Макаровой. Это была тревога за того, кого он держал к собственному сердцу ближе всех. И радость, когда все обошлось и он смог помочь Волкову добраться до машины, укладывая на задние сидения и потом вычищая из обычно чистого и вкусно пахнущего салона кровь. — Никто не заставлял поступать ее подобным образом. Сергей ведёт костяшками по нижней губе и внимательно выглядывает реакцию на собственные слова. Он обязательно позаботится об Олеге после того, как они расставят все точки над «i», даже выдавит из себя паршивое «извини!». Позаботится, но не сейчас, когда его больше всего интересовали чужие ответы на его провокационные высказывания. У Волкова ноет вся грудь: казалось, что если он покашляет еще хоть один раз, то благополучно лишится трахеи, которую выхаркает наружу мерзким красным сгустком. Тело ломило от ледяного озноба, выкручивающего кости в и так не самый тёплый день. За окном уже сгущались краски вечера, что нагоняло на разговор большую тень, наполняя его полными негатива эмоциями. — Ты провокатор. Сергей как ни в чем не бывало пожал плечами, принимая такое обвинения и даже не стараясь хоть немного себя оправдать. Мужчина знал о своих качествах, которые не красили его ни как друга, ни как партнёра, ни как начальника. Только в нем жила святая вера в то, что именно они оберегали его от всех последствий собственных действий и слов. Что-то лучшее, чем нательный крестик или листок клевера. — Твоя правда. Уж прости, но я терплю твои косые взгляды уже неделю. Моё желание разобраться здесь и сейчас сильнее меня, mon cher. Не привык, что ты видишь меня врагом. Хотелось бы понять, за какие такие заслуги. Волков держит слабой рукой край одеяла, хочет сжать, но не находит в себе достаточно энергии, чтобы собрать пальцы в хотя бы подобие кулака. На его лице застыла какая-то необъяснимая для Разумовского тоска. У Сергея в памяти отсутствуют куски, где Олег выглядел подобным образом. Нет, был один, даже несколько, ведь он врет сам себе: такие же глаза, до краев заполненные тревогой и непониманием, такая же кривая линия губ, уголки которых стремились вниз. И удивлённо изогнутые тёмные брови. Но этот момент из головы постоянно пытались выкинуть, стереть, вырезать, оставив вместо горечи от совершенного своими руками поступка просто пробел. Сергей вытаскивает себя из кресла обеими руками, делая лишь пару шагов до кровати, чтобы мягко посадить себя на самый край. Делает себя ближе к Волкову, искусственно показывая, что хочет, чтобы тот остыл, но натягивает тетиву этого маленького, но такого колючего конфликта сильнее. — Ты действительно считаешь меня виноватым? Очень простая манипуляция, которая якобы должна запретить Олегу обвинять человека рядом с ним так открыто. Даже если тот скажет «да», ему все равно придётся задуматься о том, действительно ли он так считает, а не просто настроен против мужчины из-за каких то собственных тараканов в голове. Олег теряется: вроде бы только размыкает сухие губы, чтобы что-то произнести, но не обнаруживает в голове правильных слов. Его словно обезоружили. — Я видел ее глаза, когда она… Когда ты снял с нее маску. Они были словно из стекла. — собирается и выговаривает Волков, нервно сглатывая и наконец-то обращая внимание на того, кто сидел рядом. — Я такое в последний раз видел, когда служил на точке под Африном. Рядом с одним мальчишкой второго разорвало на части… Он сам был в порядке, но когда… Когда вышел из дымовой завесы, глаза были будто бы не его. Как у рыбы: такие круглые и пустые. Я один раз подошёл к нему спросить, как он. У него такое выражение лица до самого конца осталось. А сказал он мне… — Волков схватил воздух ртом и зажмурился. Кашлять хотелось до слез. — Он сказал мне, что ещё тогда умер. Когда увидел, что его друга по частям раскидало. Стоило ему открыть рот, чтобы затянуться кислородом, донёсся звучный хрип. Он все плевался в скомканную салфетку, пытаясь избавиться от комка слизи, а она спускалась вниз по пищеводу и вызывала приступ тошноты. Разумовский притих. Весь задор для разжигания огня между ним и Олегом куда-то исчез, словно кто-то открыл окно и ветер остудил весь пыл, забрав вместе с собой прежний боевой настрой. Сергею не было стыдно — это чувство в какой-то момент атрофировалось. Но какая-то сучка-кошка прошлась когтями по всем его внутренностям. Руку, лежащую у самого края постели, которая в момент отсутствия сил у больного человека показалась слишком лёгкой, родственно взяли в свою, накрыв тёплой ладонью. Сергей аккуратно сжал её, переложив на собственное колено. Она была влажной и слабой. Вен, которые обычно выглядывали после усердных тренировок, почти не было. — Я все ещё не считаю себя виноватым в том, что произошло. У меня, как и у нее, был непростой выбор: либо обезопасить нас, дав ей оружие, либо идти по пути, который мог привести к гибели всех. Я понимаю, что брать нас с тобой в пример глупо, но мы бы не стали задумываться о чем-либо ещё, если мы в нашей руке оказался пистолет. Лера выбрала жизнь, и я уважаю её за это. Лера выбрала нас с тобой, и за это я ей очень благодарен. Она не знала, на что идёт, но порой жизнь не даёт нам времени, чтобы хорошо взвесить все «за» и «против». Я никак не могу исправить то, что уже произошло. Мы допустили ошибки и уже получили за это сполна. Поздно думать о том, что было бы, если бы мы поступили иным образом. Олег кое-как повернулся на бок, вытянув к Сергею свою руку чуть больше в жесте доверия. Он не забирал ее обратно, и это было их первой тактильной связью, которая не касалась ухода на Волковым. — Это я не заметил, что за нами следят. И это я… Как последний идиот открыл дверь. Сергей недолго переваривал речь собеседника, прежде чем вновь открыть рот. Слова сами складывались в предложения, которые он считал правильными. — А я создал этот проект и нашёл Леру. И мы оба можем винить себя во всем подряд, схватившись за голову. Только чувство вины — это бесполезная вещь, которая ещё никому и никогда не приносила пользу. Я не хочу разделять его вместе с тобой. Хочу, чтобы ты перестал грызть самого себя за те вещи, которые уже произошли. Я понимаю, что ты сейчас переживаешь — после тех событий я не мог даже в зеркало на себя смотреть. Но мы либо остаёмся жить с ненавистью к себе, либо работаем над собой и исправляем свои ошибки. Вопрос только в том, чего именно хочешь ты. Можешь убегать от этого чувства сколько захочешь, но оно все равно догонит тебя, пока ты наконец-то не дашь ему отпор. Олег тяжело соображал, но в целом понимал то, о чем говорит Сергей. Только в его голове никак не находился ответ на то, каким образом он может искупить собственные ошибки. — Я знаю, чего ты хочешь от меня. Ты хочешь, чтобы я сказал, что помогу ей. Разумовский достаточно точно сформулировал то, что крутилось в головах обоих, но никто не смел произнести это вслух. — Хорошо. Если Лера захочет принять мою помощь, я сделаю это. После этих слов Волков чуть приподнял свою голову и глянул на Сергея с небольшой опаской, но доверительно, как если бы тот произнёс то, что все эти дни от него хотели услышать. В голове Олега была одна простая установка — «Своих не бросают». Ему было по-человечески жаль смотреть на то, как сильный человек где-то глубоко внутри ломается. Мужчина считал людей вроде Леры редкостью, потому что она подходила под все характеристики человека, которого он уважал и считал себе ровней, признавая в Макаровой и волевую силу, и нежность, и слабость, и все то, что должно в ней цвести, а не увядать.