Выстрел

Дым заполнял полость плотно зажавшего тлеющую сигарету меж губами рта, а затем и лёгкие — Лера горько откашливалась, и ее переполняло невыносимое желание сплюнуть этот вкус на землю. Лера не курила какое-то время: слишком мало, чтобы позабыть о том, как это делается, и слишком много, чтобы успеть отвыкнуть от табачного привкуса и въедающегося в одежду запаха. Она правда не хотела начинать курить опять — просто обстоятельства сложились против неё, просто все вокруг структурированно слишком сложно, чтобы взять и не затянуться чем-то крепким. А это действие очень простое и понятное, элементарное даже для девушки, которая не справлялась с каждодневной рутиной, обгладывающей ее вплоть до самых костей. Другая Лера бы не стала выискивать незаконченную пачку среди скопившегося в собственных вещах хлама, хотя уже давно могла показать паспорт в ближайшем ларьке и благополучно приобрести что-то лучше пачки синего винстона. И другая Лера, должно быть, не стала бы выпускать в холодный сырой воздух сгустки белизны, потому что почти отвыкла. Но жизнь изменчива, как, как и оказалось, сама Макарова, у которой от второй подряд выкуренной сигареты где-то в желудке начались спазмы. Тошнит, мутит, а дым словно занимает пустоты в голове, а не исчезает в свете фонаря, под которым Лера словно спряталась. Слюна становится слишком густой для того, чтобы ее было легко проглотить. И ужасно хочется сделать хотя бы один глоток обычной воды — в горле такая засуха, будто бы оно вот-вот слипнется. На улице мерзко даже для человека, который придерживался мнения, что природа просто не способна дать нам плохую погоду. Не такая уж и благодать, когда стелька в осенних кедах промокла насквозь, впитав всю Питерскую сырость. Дороги были вдоль и поперёк покрыты льдом, который постепенно изменял свое агрегатное состояние стекался к плитке, ведь на улице был ровно один градус по Цельсию. Из труб, прилегающих к домам, торчали прозрачные куски, сколы которых сглаживали ручьи грязной воды, капля за каплей попадающей в небрежно сделанный ещё прошлым летом сток. Слякоть копилась во всех щелях, но была единственным, по чему можно было благополучно добраться до пункта своего назначения — любой шаг на скользкую поверхность предвещал падение вниз. Дождь был косым. Из-за него волосы Леры, которые сохраняли прямое состояние даже под воздействием влаги, совсем вымокли и липли неприятно к лицу. Она держала ладонь над сигаретой, лишь бы капли не пропитали бумагу — пачка была не бесконечной, чтобы растрачивать свои запасы. Найти Макарову — задача более чем простая. Ее дорога от учебного заведения до дома не менялась годами, что не могло не вызывать у выслеживающего ее человека едва тронувшую тонкие губы усмешку. Вряд ли Лера предполагала, что наблюдать за ней мог злоумышленник, которому бы пошло бы на руку то, что она ни разу не задумывалась над сменой траектории своего пути. А вот Разумовский размышляет об этом. Как и о том, что глупая девчонка не оглядывается по сторонам и не обращает внимания на тех, кто окружает её. В положении Макаровой на сегодняшний день это является огромной ошибкой — ошибкой, которая может стоить ей жизни. Сергею непривычен образ мышления, в котором нет места для беспокойства за собственную шкуру. Он не верил в наличие у человека инстинктов, но был свято уверен в том, что у каждого должны быть хотя бы крохи чувства самосохранения. Лера прижалась спиной к столбу, свет от фонарей которого бликами рассеивался по влаге волос и мягко распределялся по лицу, делая его более вытянутым, скуластым. Она не чувствовала на себе чужой взгляд все то время, пока курила, второй рукой придерживая край тоненькой курточки, лишь бы под неё не задувал ветер. Надежды, что Макарова не заметит чужую пару глаз, были шатки, однако та даже не собиралась осматривать территорию вокруг — стояла боком к лобовому стеклу приглушившей мотор машины. Отсюда было видно тонкий излом ее бровей и с какой-то стороны очень даже трогательно поджатые губы, обхватывающие фильтр. Разумовский предположил, что Макарова уже была в курсе его присутствия, просто не подавала виду. Эта версия могла существовать дальше, если бы не рука, нажавшая на самый центр руля — звук сигнала машины настолько перепугал на миг застывшую на месте Леру, что та всем телом дёрнулась, угодив обувью прямо в лужу. Стопы были достаточно влажными для того, чтобы не побояться остаться в воде, отступив лишь на два шага. Колготки тёмные из-за того, что мокрые по самые щиколотки, а Макарова этого почти не чувствует, изумленно пялясь на подъезжающую ближе машину. Ту самую, которую она вела в день, все никак не покидающий ее светлую голову. Надежды на то, что ее оставят, у девушки никогда не было. Она знала наверняка, что наступит день, когда ей придёт сообщение от «этого». Или перед ее носом откроется дверь мерседеса, куда ее будут уговаривать сесть. Только Лера не продумала свою реакцию на появление в жизни того, кого все органы чувств подсказывали опасаться. У неё отсутствовал план действий, и девушка просто не представляла себе то, что единственным, что захочется сделать при виде Разумовского, это зажать свой рот ладонью, лишь бы на всю улицу не захрипеть. Из горла рвутся звуки, которые окружающие просто не поймут. Мозг стыл то ли от Питерской прохлады, то ли от наличия перед полными страха глазами чужого острого лица. — Девочка со спичками, тебя подвезти? Обе руки мирно покоились на руле, пока большие пальцы барабанили в ритм тихо играющей в салоне мелодии. Лера краем уха слышит её, но не может назвать — что-то до боли знакомое, танцевальное. На вкус слова Разумовского хуже отравы. Просто сам процесс того, как он открывал рот и что-то произносил, сейчас казался Лере неприятным возбудителем всей той тревожности, что засела глубоко в голове. — Появилась одна проблема, для устранения которой нужны твои знания. Работа на десять минут. Терпение Сергея испытывали долгих шесть минут, за которые Макарова успела промокнуть ещё сильнее, хотя казалось, что хуже уже и быть не может. Коленки подрагивали, а к ним неприятно липла влажная ткань — положение, которое нарочно не придумаешь. И если рассматривать все Макарову целиком, а не отдельные её части, то быстро зародится определённая мысль: «Что-то не то». Разумовский не был первооткрывателем странностей Леры. Да и понять, что именно, очень сложно, и потому что все представления о девушке были размытыми, нечеткими, как если бы она существовала лишь как образ. Он не помнил её привычки, свойственные ей жесты. Знал лишь набор каких-то фактов, лишь бы хоть как-то отпечатать Макарову в своей памяти. Это были куски, которые практически не переплетались между собой: сколько подписчиков на ее канале, когда кончаются пары в дни тренировок, какой у неё цвет глаз и что она правша. Не то чтобы личность Леры не интересовала его настолько сильно — просто мужчина считал, что для поддержания контакта этой «базы данных» хватает. Правило «меньше знаешь — крепче спишь» игнорировал только Олег. Он то как раз был в курсе и того, как проходили учебные дни Леры, и того, в какие дни у неё начинается цикл, чтобы выбирать оптимальное время для совместных занятий. Волков просто на дух не переносил отсутствие информации и боялся подпускать к себе близко тех, о ком ничего не знал. Сергей не разделял его взглядов, но старался поддерживать — даже иногда выслушивал то, что Олег рассказывал о проведённом вместе с Лерой времени. «Что-то не то» вроде бы бросается в глаза, а в это же время едва различимо, как если бы девушку скрывала тонкая вуаль. Он не помнит, насколько спокойны её глаза обычно, но сейчас в них было нечто дикое: нижние веки подрагивали, а зрачки сузились до двух маленьких чёрных точек. Сергей не мог выбрать одно из двух: либо Лера похудела, либо так падал свет. Не очень, на самом деле, хочет замечать все эти детали, потому что они заставляют задуматься, а Разумовский хотел обладать свежей головой. — Что за работа? Подаёт голос тихо, так, что Сергей едва ли различил слова. Сказал бы ей повторить из вредности, да только остатки совести перекрыли горло, сбившись в один густой ком. И настроение было не столь игривым. — Нужно послушать лёгкие Олега. Ничего опасного для жизни и благополучия, поверь мне. Взгляд Леры изменился — там, где раньше было место для паники, появилось чуть глупое удивление. Девушка даже красные руки к себе неловко поджала. Что ж, она действительно ожидала худшего. Худшим в её представлении было все, что касалось прежнего времяпровождения вместе с Разумовским и Волковым: тренировки, простейшие задания, даже снятие мерок для экипировки. Все это запускало череду реакций, каждая из которых приводила в один тупик — к воспоминаниям о дне, после которого Макарова слишком сильно изменилась. — Я пока что не врач. Последнее, что хотел делать Сергей, это спорить с девчонкой, пока та стоит в луже оттягивает время, лишь бы не садиться в машину. То, что она в неё сядет, Разумовский знал наверняка — человек не станет углубляться в подробности, если не планирует участвовать. Теперь это было просто вопросом времени. — Лер, если бы у меня был выбор из огромного списка кандидатов, уж прости, я, при всем своём уважении к тебе, вряд ли бы находился здесь. Мы в шатком положении, поэтому я обращаюсь именно к тебе. Все необходимое я приобрёл, теперь нужны только твои уши и знания. Макаровой кажется, что решение за неё уже приняли, а ей лишь остаётся довольствоваться результатом. А ещё ей кажется, что сейчас Сергей просто надавил на самое больное — желание Леры помогать. Она знала, зачем шла в медицину, и несколько лет учёбы никак не сказались на её любви к ближним и самоотверженности. Это были качества, на которые не влияло ни одно бедствие. Ещё на первом курсе ей сказали, что к интернатуре Лера перегорит быстрее, чем подъездная лампочка — с ее стремлением протянуть руку каждому, кто нуждался в этом, в этой сфере девушка долго не протянет. Это проходит после целый толпы пациентов, с которыми ты сталкиваешься ежедневно. Не получится отдаваться на все сто для каждого, при этом не покалечив себя. Сейчас в Лере не было столько желания делиться своими ресурсами. Ей бы кто помог! Но мысль о том, что можно не ехать, оставив все как есть, не усваивается. Макарову мутит от одной только попытки направить размышления в другое русло и гипотетически представить ситуацию, в которой она бы дала отказ. Лера знает про пять пуль, которые однажды вошли в тело Волкова. Знает и о последствиях — после нескольких операций, одна из которых затронула лёгкое, осложнения от любой болезни могут возникнуть как по щелчку пальцев. Не считает, что является квалифицированным специалистом, чтобы оказывать подобного рода услуги, но со стетоскопом работала. Можно ведь хотя бы попытаться? К тому же, все последующие события должны… Хоть немного отвлечь её. Жизнь в постоянной рефлексии, когда ты просыпаешься и засыпаешь с забитой всевозможными мыслями головой, похожа на небольшой круг ада. В собственной постели, в душе, на учёбе — гул в ушах стоял ежесекундно. Постоянное самокопание не приводило ни к чему хорошему, а только лишь угнетало. Очень хочется хоть на секунду забыть о том, что творилось в собственной голове, и оказаться в реальном мире. Лера обходит машину, открывая дверцу у переднего пассажирского сиденья. Садится на самый край и свешивает ноги над асфальтом — ждёт, когда с них стечет вода. Девушка не поднимала глаза на Сергея. Мыски собственных ботинок интересовали её больше, чем человек по левую сторону, изучающий Макарову в течение нескольких секунд. Разумовский, заметивший, что влажными были даже края джинс, задумался о чем-то своём, но не озвучил это вслух — только попросил пристегнуться и двинулся с места, выезжая на центр хорошо освещённой дороги. Мужчина предполагал, что за всю дорогу Лера не произнесет ни слова. Так и было — уложив голову на стекло, она просто пялилась вперёд, не отрывая глаз от сменяющих друг друга пейзажей. По сути, разговор должен был начать сам Сергей. Но как только он пытался приоткрыть рот, весь складный текст пропадал из головы, а вместо него были наиглупейшие конструкции. «Как у тебя дела?» — как ты себя чувствуешь после того, как застрелила двоих людей и была свидетельницей того, что мы расправились с остальными? Идиотский вопрос. И ситуация тоже абсолютно идиотская. Никак не разбавишь словами тишину, когда на языке их просто нет. Разумовский толком и не умел вести подобные разговоры. Не умел спрашивать, как чувствует себя человек, не считал нужным интересоваться, как прошёл его день. За последние несколько лет жизни с Олегом он привык к тому, что понимания можно достичь без слов — ему хватало одного только выражения лица Волкова, чтобы оценить его состояние. Сергей относится к людям, которых не заткнешь, если они откроют рот. Особенно если это касалось всевозможной полемики. Или когда накал страстей так обжигал его, что речь сама формировалась во что-то правильное — как тогда, когда Макарова вела машину, а он беспокойно бормотал. Сейчас Разумовский не мог выдавить из себя абсолютно ничего.