Выстрел

Это был многоквартирный дом, который Лера никогда прежде не посещала. Она могла бы насчитать целых двенадцать этажей, если в ней хоть на немного проснулся бы интерес. Равнодушие было столь велико, что девушка даже не подумала взглянуть на улицу, которая могла бы оказаться знакомой — сделать хоть что-нибудь, чтобы ориентироваться в пространстве. Макарова смотрела только себе под ноги, изредка поднимая взгляд на спину Сергея, чтобы понимать, куда ей следует идти. Тишина не покидала их все это время. Самым неловким Разумовский счёл момент в лифте, поднимающем их к последнему этажу: было слишком мало места, а они очень старались разбежаться по углам, вжимая себя в металлические стенки. На секунду показалось, что Макарова все же посмотрела именно на него, но, как оказалось, это было не так — девушка мельком глянула в зеркало о сразу же потупила глаза в пол, будто бы чего-то испугавшись. В этом Сергей ее понимал. Был период, когда он очень боялся зеркал. Только на это у него были свои причины. Ключ дважды повернулся в замочной скважине, и мужчина мягко потянул ручку вниз, чтобы запустить Леру в квартиру первой. Та замялась у порога, усердно выискивая место, куда себя пристроить — очень уж хотелось как можно скорее избавиться от обуви, которую так тяжело стаскивать из-за скопившейся влаги. Разумовский, уже разувшийся, смотрел на её ноги неотрывно. Сейчас, при хорошем освещении, было хорошо видно, насколько же они на самом деле промокли: серые колготки сменили тон на более тёмный, а по краям джинс виделась влажная кайма. На секунду он прочувствовал на себе, насколько же мерзко, должно быть, чувствовала себя эта девочка, оставившая на полу несколько следов от ступней. То, что это была самая яркая эмоция в отношении Макаровой за вечер, Сергей понял не сразу — концепция подобного рода эмпатии была для него слишком сложная. Настолько, что внутреннюю стенку щеки рефлекторно зажали зубами, чуть больно сжимая её. Он подумал, что это вызвано воспоминаниями из какого-то беззаботного времени, когда он так же приходил на порог детского дома, походу выливая воду из ботинок, чтобы по голове досталось меньше — старался, а ведь все равно ругали. Леру ругать не хотелось. В обстоятельствах, которых они были, никогда не повернулся бы язык. — Стой здесь. Разумовский быстро пересекает квартиру, доходя до шкафа, где лежали некоторые вещи. Входить в комнату, где находился Волков, он пока что не желал. На одной из полок рука нащупывает мягкую ткань, стягивая её вниз — это были тёмные спортивные штаны, которые, если хорошо утянуть их на талии, должны быть девушке почти как раз. Из нижней корзинки достали носки, удостоверившись в том, что они достаточно тёплые и подойдут в качестве замены мокрым вещам. Сергей стоит с этими вещами некоторое время, тщательно ощупывая каждую возникшую мысль. Проявлять крохи заботы о ком-то, кроме Олега и сеюя любимого, он отвык ещё много лет назад. Ему легче назвать это «элементарной вежливостью» и списать на одно из единственных своих качеств, которое он считал достоинством — хорошие манеры. Если думать в этом русле, то давление, сковывающее рёбра, постепенно спадает. Если думать в этом русле, то вовсе и не хочется сказать себе «ты молодец». С этими вещами мужчина возвращается к Лере, сначала не решаясь их протянуть. Он мнет одежду в руках, ещё раз окидывая застывшую девушку полным спектра разных эмоций взглядом, мнет, пока та сама не начнёт щуриться, высматривая, что именно ей принесли. — На. Это тебе. И Разумовский протянул вещи Лере, стараясь при их передаче случайно не коснуться её рук. Тот контакт, к котрому он был не готов. Макарова словно чуть-чуть поглупела — никак не понимала, что от неё хотят, хоть это, как показалось Сергею, было вещью элементарной. А он юлил от ответа, который встал посреди горла каким-то острым осколком. — У тебя вещи мокрые. Я положу их сушиться. Переоденься. Разумовский осиливает набор этих слов, но все не может понять, почему произносить их так тяжело. Почему весь этот процесс растянулся на несколько минут, которые тянулись непозволительно долго, и, самое главное, почему у Леры такой унылый взгляд, словно подсунули ей совершенно не то, чего она хотела. Ответный реакцией был вопрос — «А все ли так я сделал?». Мужчина старается анализировать быстро, разбирает ситуацию, пытаясь найти в ней какую-нибудь ошибку системы. «Может ей вообще и так нормально?» «Почему я делаю что-то, о чем меня никто не просил?» Ряд этих блуждающих в голове отрывков от единой мысли прекращает генерироваться после того, как Макарова скромно кивнула, таким образом хотя бы пытаясь показать благодарность. Карие глаза напротив пустые, похожи на стеклянные новогодние шары, которые могут обратиться в мелкие осколки при любом неверном касании. Тусклые: даже белок кажется не молочным, а сероватым, словно покрытым тонким слоем пыли. Лера прижала вещи к груди, и по ней было видно, что чувствует она себя совершенно не в своей тарелке. Что-то искала взглядом: только спустя некоторое время Разумовский понял, что ей требуется пространство для того, чтобы переодеться. Раньше девушка могла обнажиться до белья, игнорируя присутствие двух мужчин, что все принимали за устоявшуюся норму и жест доверия. — Ванная комната слева от кухни, тёмная дверь. Не обронив ни слова, Макарова отправилась до места, на которое ей указали. Мокрые колготки тяжело стягивались с ног, которые все равно были влажными. Чистая сухая одежда чувствуется на себе хорошо, даже слишком: она не липла к телу и позволяла теплу постепенно возвращаться обратно. Её вещи оказались на держателе полотенец, до которого Лера случайно дотронулась рукой и сразу же одернула её, резко убирая к груди — было слишком горячо. Вернувшись, девушка обнаружила уже чуть приоткрытую дверь в одну из комнат и отсутствие Сергея, что подсказало ей о необходимости пройти туда, где её, скорее всего, уже ожидали. Она слабо стучит костяшками о дерево и слышит громкое «да, входи» Сергея. Ей удалось застать эту секунду, в которую взгляд Олега, чахнущего в кровати, был направлен на него — это была гремучая смесь из очень заметного глубокого разочарования и злости вплоть до недоброго прищура. Тот был раздосадован настолько, что это едва ли можно было попытаться скрыть от чужих глаз. Даже в таком состоянии Лере не трудно было сложить 2+2 и понять, что причиной такого негодования является она сама, а если быть точнее, то её присутствие. Сложно сказать, что это её задело — в голове сам сформировался вопрос «Почему?», но она не была заинтересована в поиске ответа. — Я вас покину. Все, что нужно, на столике. — Разумовский никак не прокомментировал то, что на него смотрели так, словно он был врагом народа. Каждый в комнате чувствовал, что тот хочет как можно быстрее выбраться отсюда и больше ни с кем не контактировать. Он явно переживал по какому-то поводу, но так сильно не хотел этого показывать и терпеть чужие взгляды, что выбрал скорейшей побег. Олег выглядел плохо. На лице залегла тень, внушающая смотрящему, что скулы Волкова гораздо острее, чем были на самом деле. Под уставшими осоловелыми глазами были тёмные мешки, а сами глаза покраснели. Губы шелушились и побледнели, как если бы мужчина потерял слишком много крови и находился на самой грани. Весь его вид кричал о том, что тот нуждается в помощи. Руки покоились по бокам на одеяле. Раньше Лере казалось, что в них слишком много сил, а под кожей находится ничто иное, как сталь, но сейчас даже они выглядели ослабшими и вялыми, не способными даже что-то сжать. — Здравствуй, Лер. — он подал признаки жизни, позволив себе едва приподнять уголок губ, как бы показывая попытку держаться за позитивный настрой. Макарова могла бы это оценить, если бы голову не занимал ворох совершенно иных мыслей. — Привет. — девушка мотнула головой и подняла глаза на пребывающего в болезни человека, обнаруживая в его, таких же тёмных, усталость и желание покоя. Только после этого на неё уже надавило желание произнести «как же я тебя понимаю». Это осталось недосказанностью между ними, но понимание настигло не только Леру. Блондинка показалась Олегу в данный момент совершенно потерянным человеком, который пошёл на такой шаг только из-за собственного благородства, которого не успел лишиться, как бы жизнь на него не давила. Макарова была подавлена, что читалось только по тому, насколько скованной была поза, в которой она стояла. Лере тяжело давались концентрация на чем-либо, но сейчас она запустила в свою голову уйму медицинских терминов, перебирая все то, что она выжимала из лекций и практики. Аускультация давались ей не так просто, но знаний хватало для того, чтобы в голове сложилась хоть какая-то картина. Стетоскоп лежал там, куда указал Сергей. Девушка потянулась за ним, но руки заметно подрагивали: правая тряслась чуть сильнее левой, так как была ведущей. Лера согрела акустическую головку своим дыханием, чтобы не чувствовалась на теле не как кусок льда. — Попробуй сесть, пожалуйста. Пока она вставляла оливы в уши, Волков, кое-как поднявшись на руках, спустил ноги с кровати, тяжело наклонившись вперёд из последних сил. Находиться в таком положении ему было очень сложно. Макарова подошла ближе, чуть склонившись вниз, дабы ей было удобно слушать чужие лёгкие. — Вдыхай, когда я скажу. До кожи дотронулся окантованный металлом пластик. — Вдох. Дыхание был жёстким. Перкуротный звук с коробчатым оттенком — то, что мы слышим, когда ударяем картон. — Ещё раз. Вдох. Лера слышит сухие хрипы, так сильно похожие на завывания того ветра, что этим вечером пытался залезть ей под куртку. Волков дышал тяжело, поэтому команды единственного доступного для него врача он выполнял с перерывами, кое-как преодолевая самого себя. — Выдыхай. Свист лёгких дал Макаровой понять, на какие ещё детали ей следует обратить внимание, пусть диагноз уже всплыл и давал знать о себе всеми симптомами. Она поднялась выше, прослушивая трахеи. — Мокрота есть? — Да — В больших количествах? — Н-нет. Юный врач стянул оголовье на шею, выпрямляясь в полный рост. — Какие ещё жалобы? Волков замялся, даже забыв о том, что ему стоит привести себя в горизонтальное положение. Ему трудно составить список и перечислить, и дело было даже не в том, что он относился к людям, которые вообще не жалуются на что-то, даже если их это не устраивает. — Если сложно, я могу просто спрашивать. Как часто кашель? — Каждые… Каждые полчаса где-то. Больно кашлять. — Это из-за того, что раздражены трахеи и горло. Приступами? — Да. — Температура? — Поднималась до тридцати восьми и шести. — Озноб, сильное выделение пота…? — Да. И… Слабость, такая дикая... Лера присела на край кровати, облокотившись на собственные колени. — Это заметно. Это не имело ничего схожего с каким-то упрёком. Просто Волков действительно выглядел так, будто бы жизнь не просто помяла его, а прокрутила через настоящую мясорубку. — У тебя бронхит. Если не начать лечить сейчас, будут тяжёлые осложнения. Я выпишу лекарства, которые нужны. Будешь делать ингаляции. Часть из них по рецепту, но, я думаю, что вы сможете что-нибудь придумать… Я считаю, что нужен снимок, но если учитывать твой иммунитет, антибиотики нужно подключать уже сейчас Макарова чувствовала себя странно от того, что Олег оказался первым человеком за эти полторы недели, диалог с которым не состоял из нескольких слов. Он не касался её состояния, но Лере все равно казалось, что она потратила на него уйму энергии и сейчас, как и мужчина, была похожа на выжатый лимон. Девушка смотрела в одну точку, стараясь не обращать внимание на то, как Волков пытается лечь обратно под одеяло. Его кашель её пугает — он слишком громкий, прямо над самым ухом, в чем Олег, естественно, не виноват. Это была рефлекторная реакция на раздражитель, с которой Лера ничего не могла поделать. Всё внутри неё сжималось, когда шум настигал барабанную перепонку, от чего казалось, что ту задели чем-то острым. Лере очень страшно из-за чего-то звучного, потому за этим всем своим телом она предчувствовала звуки выстрелов. Олег знал, что иногда слова могут ничего не стоить. Это не касалось Макаровой — в том, что сказала ему она, была хоть какая-то уверенность. Сергей оставил их вдвоём, чтобы разговор начал именно Волков, а не сам Разумовский, который, должно быть, не осмелился даже открыть рот. Некоторые вещи в поведении того, кто жил с ним бок о бок, были очевидным. Только насколько бы это не было предсказуемо, во рту все равно ощущается премерзкая горечь, словно глотку обильно залила желчь, которую невозможно просто так проглотить. Олег знал, что ему нужно хвататься за эту возможность через все «не могу» и «не хочу» — есть необходимость в том, чтобы попробовать поговорить с Лерой сейчас. Просто хотя бы узнать, как у неё дела. Вытащить из этой девушки лишь несколько слов, которые дадут представление о происходящей внутри неё буре. Волков не знал, насколько именно наплевать Серёже, но для себя он точно понял, что ему не все равно. — Лер… Девочка отозвалась на имя и подняла свои полные неизвестного происхождения печали омуты на того, кто отвлек её. — Ты… Ты как вообще? Макарова не относилась к людям, которые особо не любили этот вопрос. Обычно она всегда находилась с ответом, который даже состоял больше, чем из одного ёмкого слова. Ей никогда не было трудно рассказать, как у неё прошёл день: как неприятно было утром просыпаться по будильнику, как волнение перед экзаменом оказалось глупостью, ведь она была полностью готова, и какие яркие планы имелись на вечер. Сейчас это было не просто тем, на что не хотелось отвечать. «Ты как?» — это острая рыбная кость, которая застряла поперёк глотки, а вытащить ты её никак не можешь. Можешь сколько угодно кашлять, лезть рукой в рот, но она все равно остаётся там. И даже если эта кость провалится вниз или покинет организм с помощью того, что ты выкашлял её, горло все равно будет болеть, ведь она его поцарапала. Лере кажется, что если она попытается ответить на этот вопрос, то сразу же обратится в пыль. Не выдержит давления стен, которые надвигались на нее, как только она собиралась с ответом, не сможет удержать падающий на неё потолок, который обязательно раскрошит её кости. — Тяжело. Правда уложилась в одно слово. «Я живу от сна и до сна, в котором вижу одни и те же картинки, а все остальное моё время заполняет ежесекундный страх, без которого я разучилась жить. Выстрелы засели в моей голове и я больше не сопротивляюсь, когда слышу перезарядку. Вместо еды на тарелке я вижу то, что осталось у того парня вместо головы. А когда я смотрю в зеркало, то обнаруживаю там кого угодно, кроме себя.» — то, что Лера, как она думает, никогда не сможет произнести вслух. Её существование на самом деле напоминало один замкнутый круг, выдернуть себя из которого было невозможно. Щеки горят, а руки стынут, когда эти мысли сами по себе формируются в речь, которую стоит произнести. Олег и Сергей были единственными, кто в курсе. Были единственными, с кем можно было хоть что-то обсудить, не опасаясь за свою жизнь. Но, увы, девушка была не способна позволить себе такую слабость. Да и кому из присутствующих нужен этот разговор? Волкову, который был прикован к кровати? Разумовскому, которому, к счастью, было пофигу? — Мне… Мне жаль это слышать. Олег не умеет имитировать эмоции и на таком уровне врать, чтобы извлечь какую-то выгоду. Не умеет плести кружево лжи, когда дело касается людских отношений. Ему тоже было сложно — сложно подбирать верные слова, которые не смогут задеть девочку рядом с ним, сложно выдавливать из себя их, когда кашель просился наружу, а температура тела все росла и росла. Да и казалось, что похоже это не на что-то складное. Набор шаблонных фраз граничил с чем-то неразборчивым. «А кому не жаль?» — Я… Не знаю, что ты переживаешь в данный момент. И, наверное, никто не знает. Подобный опыт уникален, и тяжело себе представить, что может происходить с человеком, который его пережил. Лер, если ты хочешь об этом поговорить, то… Я всегда рядом, чтобы выслушать. Не хочу, чтобы ты думала, что осталась одна. В тех событиях мы были вместе. После того, что сквозь позывы кашля смог выговорить Олег, в комнате повисло безмолвие. Лера собирала себя по кусочкам вновь, чтобы хотя бы переварить то, что ей только что сказали. Конструкции в голове были шаткими, а преодоление ограничений, всплывших из подсознания, казалось невозможным. Она и до этого знала, что не одна: мама, папа, брат, который, несмотря на маленькое выражение своей привязанности к сестре в более осознанном возрасте, беспокоился о ней. Но это «не одна» звучит совсем иначе. После этого в ней — в Лере, которая притихла, сжав свои острые колени сквозь ткань домашних штанов — разом воцарилась тишина в опустошенной душе. Олеговское «не одна» совершенно другое на вкус, запах и цвет. Что-то далёкое, до чего Макарова хотела дотянуться рукой, и что-то близкое, давящее, словно затянутый на талии пояс. — И я хочу, чтобы ты была в курсе, что я очень благодарен. За то, что лежу сейчас здесь живой, могу дышать и видеть все вокруг, могу думать и чувствовать. Я теперь знаю, что рядом со мной есть ещё один человек, который не оставит меня в беде. У тебя может быть огромное количество чувств по этому поводу, и я предполагаю, что все они отрицательные. Но я, не просто из-за благодарности, готов разделить их с тобой. Волкову тяжело представить, что каждым своим словом он забивал гвоздь в гроб того хрупкого состояния, в котором зависла Лера. Ей точно нужно многое переосмыслить, но сейчас, в силу своего недуга, она просто не способна это сделать. Ей нужно зацепиться за тот светлый островок сознания, который ещё не погас во мраке, но силы уже на исходе. Макарова не может принять благодарность за убийство, хоть и верит, что где-то глубоко в душе Олег действительно считает это поступком настоящего друга и ученика. Лера поднимается с места, как-то тяжело ориентируясь в пространстве. Ноги ватные, а голова гудит как линия электропередач. Делает несколько шагов в двери, но ловит себя в моменте и оборачивается — в первый раз за сегодня смотрит Олегу прямо в глаза своими, где радужка пожирала зрачок, превращая его в пещинку. — Спасибо. Выздоравливай, пожалуйста, скорее. Девушка считает, что её ответ не достоин всего того, что только что произнёс её больной визави. Но она клянётся, что не способна больше ни на одно слово. Просто хочется собрать все осколки обратно и соединить их во что-то стоящее, чтобы протянуть ещё хотя бы один день. Ещё очень хочется рухнуть на кровать и спрятать в подушку лицо, чтобы никто не увидел ту гримасу боли, которая застывает на нем в момент отчаяния. Лера прощается с Олегом и выныривает за дверь, жмуря чуть влажные глаза. В гостиной её ожидал Сергей, ничуть не встревоженный тем, что Макарова так долго отсутствовала. Он рассчитывал на то, что между ней и Волковым завяжется разговор, который станет ступенькой к тому, чтобы разобраться с насущной проблемой. — Как он? — У него бронхит. Я тебе скину, что нужно приобрести. Следи за тем, чтобы… Чтобы он не забывал про ингаляции. Они очень нужны. Но только при отсутсвии температуры. Разумовский кивнул, обозначив то, что он все понял. То, как они проводили все остальное время, мужчина не спросил. — Ты… Ты случайно не голодна? Время позднее, ты вряд ли ужинала. Разумовский не из тех, кто предлагает остаться на поесть. Но обстоятельства сложились так, что необходимость сделать что-то подобное показалась слишком острой. Он не хотел смотреться на фоне наверняка поговорившего с ней Олега последней дрянью (хотя кому как не Сергею было всегда все равно на мнение окружающих его людей и их отношение). — Н-нет. Спасибо. Я, знаешь, я… Я сходила бы в душ, если можно. После улицы все ещё холодно. Рыжий мужчина ненадолго растерялся, чуть приоткрыв рот. — Э… Да, конечно. Я сейчас принесу тебе полотенце. Уже знаешь, где ванная. Повлиял на его реакцию только элемент неожиданности. Вообще, казалось, что Макарова наоборот хотела как можно скорее сбежать отсюда. Он прошёл в сторону спальни, где от осмотра и их разговора отходил его партнёр, встретивший Сергея на пороге не самым доброжелательным образом. — Пошёл вон отсюда. Разумовский поднял руки вверх, якобы показывая свою непричастность и невинность. А смотрел с широко раскрытыми глазами, хотя знал, точно знал, из чего могло состоять обвинение в его сторону. — Я только за полотенцем, mon ami maléfique*. — Уходи, чтоб глаза мои тебя не видели, мудак-кукловод.