Выстрел

Дверь закрыли изнутри на один поворот замка и наконец-то позволили себе сделать вдох спокойно, без вынужденного сохранения не несущего в себе никаких эмоций выражения лица. Лера знала, что все ещё находится на чужой территории, что мысль о безопасности так же нелепа, как и о том, что здесь, в ванной комнате, можно позволить водопаду чувств прорвать ту тонкую плотину, наспех выстроенную девушкой для социума. Для неё стало обыденностью прятаться в таком помещении — дома, где помимо неё есть ещё три пары глаз и ушей, возможность выплакаться всегда сопровождалась вопросами. А сейчас Лера не готова ответить ни на один из них, даже на самый простой, вроде того же самого «Как ты?» Олега, из-за которого все вокруг начало рушиться подобно карточному домику. Ванная стала местом, где хоть на секунду Макарова могла снять с себя груз притворства, и этот случай не стал исключением, пусть обстановка и не была домашней. Эта комната была значительно шире, чем та, в которой Макарова привыкла коротать время за приступами, в которых слезы обжигали щеки особенно усердно. Но все равно было до одури душно: захотелось оттянуть ворот своего свитера, вдохнуть глубже, чем позволяет объем лёгких. Она почувствовала необходимость в том, чтобы как можно скорее избавиться от верха и расстегнуть белье — как только застежка лифчика поддалась, и он соскользнул по рукам вниз, гнёт нехватки кислорода стал чуть меньше, и Лера, положившая бледную конечность на грудную клетку, смогла хоть на секунду расслабиться, ощутив, как воздух наполняет её и головокружение сходит на нет. Вся одежда осталась на стиральной машинке, стоявшей в самом углу. Девушка переступила через бортик ванной, небрежно задернув шторку — её наличие радовало, потому что даже закрытая дверь по какой-то причине не внушала особого доверия, к тому же, Лера предпочитала маленькие пространства, и перспектива ограничить место, закрывшись от другой части комнаты, пришлась ей по вкусу. Макарова не любила врать. Даже недоговаривать у неё, как она считала, получалось скверно, хоть об обратном говорила вторая сторона её жизни, скрытая от близких людей. Но вот незадача — она выкручивает холодную воду на полную, запрещая себе прикасаться к вентилю, который дал был доступ к теплу. Цель согреться, о которой она поведала Сергею, девушка не преследовала. Ей очень хотелось остыть. Ледяные струи обрушились на открытое тело и вынудили его вздрогнуть, пусть морально Лера и была готова к встрече с таким перепадом температуры. Когда человек сталкивается со столь пробирающим до костей холодом, навязывается чувство, будто бы все органы сбились во что-то единое и упали вниз, а в груди настолько пусто, что даже дыхание перехватывает. Сосуды моментально сужаются, каждое волокно мышц напрягается до состояния, близкого к судороге. Ноги сводит до лёгкого покалывания, и их невероятно хочется поджать под себя, прильнув ко дну, но Макарова держится из последних сил, руками оперевшись о покрытую каплями стенку. Клюет головой между подрагивающих рук, подставляя под воду спину, ближе к шее полную крупных мурашек. Макаровой хочется, чтобы вместе с водой в сток стекли все думы о том, как она прожила сегодняшний день — пусть уйдут воспоминания о насквозь промокшей обуви и сигнале чужой машины, о Сергее, который мял в своих руках домашние штаны, об Олеге с его истощенным лицом и фразами, которые он пытался произносить аккуратно, прощупывая почву. Даже обработать то, что сказал Волков, было сложно. А перед ней стояла задача проглотить и переварить это, то есть, грубо говоря, принять. У него, наверное, в этом плане все было хорошо — мужчина жил под одной крышей с тем, кто выпустил в него чуть ли не всю обойму. Лере было до жути страшно, что если он смирился даже с этим, то когда-нибудь и она придёт к тому, что совершенный её руками поступок является просто данностью, которая больше не вызывает никаких чувств. В голове не укладывалась концепция того, что с кровью на руках можно спать спокойно, как это делали те, кто находился за несколькими стенами от неё. Дилемма не из лёгких: либо каждый день проживаешь то, что с тобой произошло, либо отпускаешь это, больше не вспоминая то, что тебя тревожило. Макарову не устраивал ни один из вариантов. Первый напоминал маленький ад, созданный персонально для девушки. Макарова знала наверняка, что просто не протянет слишком долго, пока будет вариться в котле пожирающей её ненависти к самой себе. Единственное, что у неё было, это уверенность в завтрашнем дне — уверенность, что в голове все повторится десятки раз, если не сотни, и она будет переживать-переживать-переживать тот кошмар, с которым ей пришлось столкнуться. Что память, которая не прощает ошибок, будет давить на неё до хруста костей. Это вовсе не похоже на жизнь даже в самом худшем понимании этого слова — это просто выживание. Лера словно оттягивала время до момента, пока что-то не переломает её окончательно: какой-нибудь случайный громкий звук, схожий с выстрелом, или медицинская маска, которая будет облегать лицо так же, как часть её костюма. А больше всего она боялась того, что когда-нибудь узнает личности тех, в кого стреляла — Макарова намеренно избегала любых новостей, особенно криминальных сводок, чтобы случайно не увидеть фотографию юноши, получившего пулю в затылок. Или лицо того, кто хотел прицелиться в неё в ответ, но так и не успел. Она знала наверняка, что начнёт копаться в этом, искать информацию. Когда люди обезличены, переживания становятся хоть на каплю менее болезненными, такими, с которыми девушка пока что могла совладать. Всё существование подставляющей себя под потоки воды блондинки напоминало предвкушение чего-то, что она не сможет осилить. Чего-то худшего, чем убийство на складе. Вторая сторона медали, где красовалась гравировка эдакого прощения себя, не умещалась в одном месте с Лериной совестью, которая ныла хуже воспаленного зуба. Такие вещи нельзя забывать, будто бы ничего и не произошло. Будто бы она не собирала себя по кускам заново прямо на месте и не пыталась обходить трупы так, чтобы обувь не окрасилась в алый. Отпустить — это не про неё, девчонку, которая выбралась из той бойни другим человеком. Как минимум, Макарова не верила в то, что это можно реализовать. Перед её глазами были живые примеры, которые оставили в прошлом то, что мучило их, но за это они должны были отдать очень много всего. Каждый очерствел до состояния, в котором тебя не беспокоят многие вещи, которые запали бы в душу раньше. А Лере нравилось глубоко чувствовать и придавать значение мелочам. Нравилась её высокая эмпатия и любовь к ближним, нравилось волнение перед экзаменами до дрожи в ногах и детская радость, когда мороженое в летний день капало на брюки. Она очень дорожила тем спектром эмоций, на которые была способна. По крайней мере, до тех пор, пока девушка не забралась на второй этаж металлической конструкции ровно десять дней назад. После этого вместо привычных ощущений возник белый шум: либо это была странная помесь, обладающая лишь кусками того, что можно назвать чувствами, либо это была глухая пустота. Исход был один. При любом раскладе событий все упиралось в то, что той Лерой, которой она была раньше, уже не будет. Каждое действие уводит нас от образа, в котором мы жили раньше, но в её случае все словно снесли вплоть до фундамента, не оставив от прежнего ничего, что сейчас она могла бы вспомнить. Момент, когда ты знаешь только свои паспортные данные, а все остальное, что касалось твоей жизни, прячется за скрывающим все от глаз туманом. Лере дурно, Лере тревожно, Лере страшнее, чем обычно, когда её с головой накрывает ледяная волна тех воспоминаний о жизни, которые ничем не стереть. И эти волнения сопровождаются большим, чем просто лёгким ознобом и чуть сбитым дыханием — рука, пока Макарова ещё соображает, по мокрой коже скользит к сонной артерии, и ощущения не обманывают — пульс в разы участился. Девушка растерянно смотрит по сторонам, будто бы собирая мысли с потолка и стен, но понимание так и не приходит. Вдох — нёбо и глотка стынут от холода. Ещё один — на шее чувствуется опоясывающий её жгут, затянутый до предела. В ушах был слышен стук собственного сердца: набирающий скорость, чёткий. В солнечном сплетении расцвело что-то, что вплеталось корнями в костяную клетку хрупких рёбер, прорастало сквозь пульсирующие органы и вот-вот обещало показаться из-под сменившей тон кожи. Почва сама ушла из-под ног, образуя под Макаровой пропасть, дна которой не было видно. Она опасалась смотреть вниз, даже глаза зажмурила — но все, что получила Лера, это пляшущие перед ними яркие пятна, в конечном итоге растворяющиеся в темноте, которая пугала больше чем перспектива оказаться внизу. Спина врезается в кафель как раз вовремя — ноги ослабли и стали подобны мягкому поролону, не способному удержать весь вес тела, оказывающегося все ниже и ниже, ведь девушка стекала по стенке, тщетно разыскивая опору руками. Ладони ощупывают все вокруг, хватаются за бортики, гладят дно, но в конце-концов впиваются в ноги, больно сминая их. Паника быстро подчинила себе всю Леру целиком: её помутненный разум и тело, прошибленное дрожью от ужаса и холода. Удушье вынудило широко раскрыть рот, разрывая нити слюны между зубами — любые звуки, кроме громкого хрипа, растворялись в глотке до того, как успевали её покинуть. Макарова очень старается дышать, расходуя на это остатки сил, но приступ все никак не отступал, не позволяя получить полноценный доступ к кислороду. Эту удавку затягивали невидимые руки, которым не было возможности противодействовать. Веки распахнуты от животного ужаса, а в уголках глаз образуется солёная влага, мгновенно покидающая место, в котором зародилась. Слезы обильно скатывались по щекам вниз, к той воде, которая все лилась из душа, создавая шум от разбивающихся о дно капель. Разумовский нашёл, чем занять себя во время изгнания из спальни и ожидания, пока душ освободят. Он залипал в какое-то включённое на планшете видео, удобно устроившись на диване в гостиной. Сейчас для него время протекало необычно медленно, но заметно —мужчина имел привычку контролировать смену цифр в уголке экрана и делать в голове связанные с этим пометки. Одна из них зацепила его внимание, когда кружка чая уже почти опустела, теперь имея в себе лишь несколько капель напитка и прилишую к стенками тёмную заварку. Макарова отсутствовала ровно тридцать девять минут — все это время девушка провела за дверью ванной комнаты. Не то чтобы это было той вещью, которая как-то возбудила интерес Сергея к происходящему. Просто где-то среди тех фактов, которые он знал о девчонке, был тот, который говорил о том, что обычно Лера покидал душ в течение двадцати минут. Он не знает, почему запомнил это. Наверное, это было частью информации, которая потенциально относилась к их общему времяпровождению, поэтому в какой-то момент он посчитал её важной и отложил в памяти до лучших времен. Планшет отложили на небольшой столик, что находился под рукой — Разумовский поднял себя с места и вытянулся в полный рост, слабо разминая шею, успевшую затечь. Иногда в нем разыгрывалась такая вещь, как предчувствие чего-то, что должно в скором времени его разорвать. Мужчина в шутку называл это «паучьим чутьем», пока Олег покачивал головой, добавляя, что это, вообще-то, тревожность. Шуток он иногда не понимал. Он стоит около двери почти минуту — выслушивается в звук льющейся воды. Костяшки дважды постучали о дерево. — Лер? Ответом ему служило молчание. Сергей задумался над тем, что недостаточно громко позвал девушку, и ему стоит повторить это действие. — Лера. Ты там как? Тебя просто что-то долго нет, и я подумал… «Что ты подумал?» Разумовский слабо прокашлялся — его лоб затронули лёгкие морщины. Что-то здесь было не то. Стук повторился. — Лера-а. Валерия. По ту сторону двери никто даже не думал над тем, чтобы ему ответить. А Макарова, спрятавшая заплаканное лицо в колени, даже не подозревала, что кто-то её зовёт. Она выпала из мира — связь с реальностью была настолько тонкой, что достучаться до неё, причём буквально, было задачей не из лёгких. Лера была где-то не здесь, а в плену выталкивающей из лёгких кислород истерики. Та буквально захлебывалась ручьями слез, градом капающим вниз, на покрытые светлыми волосками поджатые ноги. — Лера. — костяшки заменил кулак. Теперь это был внушительно громкий удар, не заметить который было невозможно. На задворках сознания появлялось что-то, что отдалённо напоминало волнение. То чувство, которое после недавних событий Сергей никак не хотел запускать обратно. Ему хватило на несколько лет вперёд. Он прикрывает глаза и про себя считает до десяти — способ сконцентрироваться и дать себе время на принятие решений, а так же попытка освободить голову от навязчивых мыслей. Дай Разумовскому повод, и его воображение нарисует такие картины, которые люди точно не видели наяву. Возможно, она расслабилась от горячей воды и уснула. С кем не бывает, верно? Девочка на стрессе и должна хвататься за любую возможность хорошенько отоспаться. Другие варианты Сергей строго запретил себе рассматривать, пусть они залезли в голову ещё в тот момент, когда он не услышал ответ на свой зов во второй раз. «Упала, разбила голову» «Отключилась из-за низкого давления» «Так, даже не думай об этом! Даже не…» Голубые глаза нервно забегали. Разумовский поджал губы в тонкую линию, чуть подцепив зубами кожу на нижней. Справиться с игнорированием он мог только одним способом — самым надёжным, таким, который сразу даст полноценную картину о происходящем. Мужчина прошёл на кухню, чтобы взять первый попавший в руки столовый прибор — этот замок вскрывался даже обратной стороной ложки, если ту вставить в тонкую линию и прокрутить по часовой стрелке. Сейчас он не способен оценить то, насколько это способ радикален. Ему уже и не нужно. Дверь легко открывается и, на удивление, в ванной не было даже намёка на исходящее оттуда тепло. — Лера. Даже после того, как Разумовский приблизился к разделяющей их шторе, девочка не смогла сказать ничего, что сняло бы с него груз беспокойства. Он притих, пытаясь обнаружить хоть один звук помимо душа — Сергей отчётливо поймал себя на том, что хмурится, когда наконец-то отличил от журчания девичьи всхлипы. На размышления осталось слишком мало времени. Рука сама по себе потянулась к ткани, отодвигая её в сторону — он смог признать, что этот момент был жутким настолько, что слюна во рту загустела. Лера забилась к самому краю. Её поза говорила сама за себя: Макарова сжалась в маленький комок, стиснув колени. Пальцы на ногах были поджаты, а тело било крупной дрожью, заметной невооружённым глазом. Волосы, чуть успевшие намокнуть, липли к коже и закрывали лицо. И дураку понятно, что она не просто плакала — девушка выглядела очень неестественно, и, кажется, до сих пор не замечала чужого присутствия. Сергей замялся на месте. Он догадался лишь проверить воду, подставив под неё запястье — та была просто ледяной. Некоторые пазлы сложились, но не давали ответа на ключевой вопрос о происходящем. У него самого приоткрыт рот, и пялится он на Леру непонимающе, с искренним изумлением, смешанным с тревогой. План действий никак не формировался, а ситуация не менялась — блондинка выла себе в колени, подрагивая в моменты, когда так старательно пыталась дышать. Воду перекрыли, оставив Макарову без столь необходимой ей ранее прохлады. — Лер, ты меня слышишь? Попытка обратиться к ней не дала никаких результатов. Но Разумовский их больше и не ждал — у него сложилось примерное представление о происходящем, пусть переживания все никак не отступали. На плаву его самого держала мысль о том, что он, кажется, среди них двоих был единственным, кто был способен соображать. Хвала незыблемости его состояния сейчас, во время накала страстей, когда волнение могло наступить на него настолько сильно, что Лера бы тонула в панике не одна. Сергей туго соображает, что делает. Он надеется на подсказки от интуиции и ориентацию на какие-то собственные чувства. Тёплая рука мягко ложится на плечо, покрытое каплями. Вот и первая реакция — Макарова одернулась, посмотрев на неё затравленно, дико. Лицо у неё было странным. Слишком напуганным, как если бы девушка увидела саму смерть. — Тише. — он давит из себя это слово. Из его уст это не похоже на нечто естественное, но Разумовский правда хотел сказать именно это — первое, что взбрело на ум. Она сейчас как раненное животное — существо, с которым нужно обойтись максимально деликатно, приложив усилия, чтобы оно не испугалось и не проявило агрессию. Это первая ассоциация, которая пришла в рыжую голову. — Тише. Сейчас ты встанешь, хорошо? Сергей цепляет Макарову подмышки и тянет вверх, чувствуя, как та сопротивляется. Мужчине страшно сжать её сильнее или сделать движение резче — он уверен в том, что Лера не готова к подобным манипуляциям. Ему удосуживалось сталкиваться с явлением панических атак прежде. Те были у Олега. Но Волков переживал их гораздо легче и обходился почти без помощи — наоборот просил, чтобы его не трогали, и переживал их наедине. Были редкие случаи, когда он позволял остаться рядом, и они находились вместе. Но спустя несколько лет эта проблема решилась сама по себе. Макарову вынуждают подняться в полный рост, а та все не перестаёт плакать — морщит нос, дрожит в чужих руках, поджав к влажному нагому телу свои. Лера не догадывается закрыться от бегло осматривающих её глаз. Ей было бы стыдно, не будь она в том состоянии, когда ты не можешь думать ни о чем, кроме собственных страхов, захвативших твой разум. Должно быть, она бы покраснела. Спрятала бы лицо, грубо цокнула, справляясь со стеснением любыми доступными способами. Да и, вероятнее всего, девушка сделала бы все для того, чтобы просто не оказаться в подобной ситуации. Сергею почти все равно. Он вежливо закрывает глаза и на ощупь тянется за полотенцем, которое подходило для того, чтобы обернуть его вокруг девушки и закрепить заправленным вовнутрь уголком. Руки Леры закинули к себе на плечи, плавно обхватывая её и помогая переступить через бортик. Сергей понимает, что та сама не способна держаться на ногах. — Вот так. Держись за меня. — сквозь зубы готов зашипеть от понимания, что собственный голос слегка подрагивает. Это было вообще не к месту. Зато руки оказались стальными — они легко приняли вес Макаровой на себя, когда та повисла на них, и держали её до последнего. Разумовский очень не хочет смотреть на её лицо. Не из-за того, что оно было отекшим и розовым, нет. Просто застывшие на щеках слезы внушали ему что-то… Что-то такое, что отзывалось неприятной тяжестью в груди. Между мерзостью и жалостью. Она все ещё не приходила в себя. Возможно, даже до конца не понимала, какие манипуляции с ней проделывают — Лера просто вцепилась в мужское плечо, тяжело справляясь с задачей стоять на месте. Маленькими шагами они направились в сторону дверного проёма. Честно, Сергею было бы легче просто её донести, ибо Макарова плохо ориентировалась в пространстве, да ещё и ревела. Но цель оказалась близка, и когда девушку усадили на диван, Разумовский почувствовал заметное облегчение. — Лера. Ты что-нибудь понимаешь? Серёжа тактильный человек. В этом, наверное, и заключалась большая часть образовавшейся проблемы: он привык проявлять эту самую тактильность в отношении только одного человека, и нынешние установки давили на него так сильно, что любой столь близкий, и даже в какой-то степени интимный из-за щепетильности ситуации телесный контакт с Лерой был для него маленьким подвигом. Сейчас его рука покоилась на худой коленке, потому что так было нужно, пусть и не хотелось — он хоть как-то пытался унять бесконечную дрожь чужого тела. — Д-дышать. Тяжело. — Давай попробуем вместе. Раз, два, три — вдох. И Разумовский показывает, что дышит вместе с ней — нарочито раздувает грудную клетку шире обычного. Они повторили поставленную мужчиной задачу несколько раз. С каждой новой попыткой было заметно, что Макаровой становилось чуть лучше. Но этого результата было недостаточно. Очень хотелось стереть её слезы. Хотя бы рукавом пройтись, чтобы лишняя влага не мешалась. Но у Серёжи не хватает духу — он просто наблюдает за тем, как Лера обтирается тыльной стороной ладони. Он знает, что существует ещё одна потребность. Необходимый элемент в его ритуале, направленном на чужой душевный покой. Вроде то, что делают все, когда хотят кого-то успокоить. Для него это значит переступить через себя. Разумовский отпускает чужие конечности, чтобы потянуться к Лере и обвить её сразу с двух сторон, чуть утягивая на себя. Она поддаётся — льнет к чужой груди и утыкается туда заплаканным лицом. От этого мужчина вздрагивает, но старается не подавать виду. Прячет взгляд в пол, в потолок, проходится им по кухне и гостиной, всячески пытаясь отвлечь себя от мысли о том, что сейчас кто-то замер в его объятиях. Это было похоже на необходимую глупость, бессмысленную, но поставившую грузик на его сторону весов. — Легче? — Да. — Хорошо. Я положу тебя спать в комнате. Макарову под руку ведут в гостевую комнату. Серёжа небрежно стягивает покрывало и позволяет Лере спрятаться под одеяло. Та все время молчала — отходила от только что пережитого, постепенно возвращаясь в прежнее состояние. Ему отсутствие слов только на руку. Обсуждать не хотелось ровным счётом ничего. Последнее, что он смог сделать для девушки — это принести кружку чая и небольшой кусок торта, который во время болезни Олега планировал съесть сам. Все это осталось на тумбочке у кровати, а сам Разумовский покинул комнату. Спать на диване совершенно не хотелось. А вторую комнату, где часто ночевал он, заняла Макарова. Ситуация не то чтобы безвыходная, но альтернатив было мало. Поэтому Серёжа выждал момент, когда Лера отойдёт ко сну — он улегся на другом краю кровати, даже не воспользовавшись правом на часть одеяла.