Выстрел

Тело за его спиной беспокойное, постоянно меняющее свое положение на кровати, которою этой ночью пришлось делить на двоих. Чуткий сон годами ранее не был спутником Сергея, но жизнь изменила это и выставила свои правила — теперь им с Олегом, чтобы пробудиться и привести себя в готовность столкнуться с опасностью, хватало лишь шороха. Шорохов со стороны Макаровой было предостаточно. Мужчина смотрел на неё через свое плечо осовелыми, чуть мутными глазами, нащупывая в темноте комнаты чужой силуэт. Оглаживает взглядом складки смятого одеяла и изгибы лежащих на его поверхности рук, неловко сжимающих ткань в кулачки. Спящее тело бурлит тревогой — это для Разумовского очевидная вещь, только данное знание не привносило в его жизнь ничего толкового. Рядом с девчонкой, позабывшей о том, что такое покой, забыться и уснуть было проблематично. Она все ерзала и ерзала, иногда вздыхала тяжелее, чем прежде, тяжелее, чем Сергею было нужно для того, чтобы попробовать утонуть в мыслях и отключиться хоть на несколько жалких часов. Иногда она жалостливо кряхтит — это напоминает ему легочные проблемы Волкова, начавшего издавать такие же звуки после операции, и мужчина заводится еще сильнее, зло шмыгая носом. Он не возмущён самим наличием Леры в этой постели. И не возмущён даже тем, что она лишала его отдыха — ему хватало мозгов понять, что чужой вины в ночных проишествиях не было, и девушка является той же жертвой бессознательных пыток. Его нервирует сам факт того, что может существовать что-то мешающее, и это мешающее существует вне его сферы влияния. Про щелчку пальцев руки Сергея чужие кошмары не растворятся — очень уж обидный факт его бессилия. Серёжа вздыхает чуть судорожно, переворачиваясь на другой бок, чтобы открыть для себя больший обзор на соседку по спальному месту. Света из окна критически мало, но его хватает для того, чтобы обрамить чужое лицо тенями, выделяя перекат носовой косточки и скулу, чуть подсвеченную холодом. Губы поломались: их уголки смотрели вниз, как если бы Макарова испытывала боль. Грудь, скрытая под одеялом, вздымалась неправильно, с периодическими задержками. А дальше следовал хрип. За всем этим мужчина наблюдал с неким интересом. Больше научным — ему редко удавалось рассматривать спящих людей, особенно подверженных страху. Были сомнения, что сквозь все эти тернии ужаса Лера сможет выбраться к невидимым в Питерском небе звездам сама. Раздумья затянулись. Оторваться от созерцания тревоги на чужом молодом лице было тяжело, но Разумовский смог пересилить самого себя, чтобы подняться с постели и за несколько минут выполнить парочку простых действий, дабы не откладывать их на утро, а затем вернуться в спальню с таблеткой в руке. Трогает Леру за обнажённое плечо. Тёплая. — Валер. — мягко сжимает его длинными пальцами, чуть встряхивая. Макарова подает признаки жизни: её веки, до этого слабо подрагивающие в бессилии, распахиваются, и для Сергея открывается вид на два колодца бездонных чёрных зрачков. Она реагирует быстро и чётко — перехватывает чужую конечность, неприятно стискивая от возникшего спросонья чувства опасности. — Тише. Это я. Глупость вырывается сама по себе — ну а кто же ещё, Сергей? Наругал бы себя на это, будь у него чуть больше времени. — На. Положи под язык. — на раскрытой ладони лежало аккуратное маленькое колесо цвета мела. На вкус, наверное, такое же. — Что это? — с острого лица Макарова перевала взгляд на предложенное лекарство. Сомнения больно укусили её, а сонное состояние не позволяло трезво оценить то, готова ли она принять что-то с чужих рук. — Хочешь отказаться? Вопрос повис в воздухе неприятным напряжением и ввёл девушку в секундный ступор. Упрёк был понятен как простенькое уравнение — это была негативная оценка её недоверия. Находясь в чужой кровати тяжело рассматривать её владельца как угрозу, пусть и бесконечно хочется. Макарова очень уязвима, и она чувствует необходимость в том, чтобы это поняли. Девушка забирает таблетку, отправляя её в рот. Чуть сладковатая и быстро тает. Молчание затягивается до желания каждого присутствующего выдавить из себя хоть слово. Иначе положение кажется более чем неловким: медленно рассасывающая препарат Лера, предпочитающая тупить взгляд в потолок, и Разумовский, нависший чуть ли не над ней, которому только не хватало произнести «покажи рот», чтобы удостовериться в честности поступка девочки. — Я… Что-то не то делала во сне? — Ты будто бы не спишь. Не можешь найти себе места. Сергей занял место на второй половине кровати, облокотившись на деревянную спинку. Смотрел он туда же, куда и Лера, и думал над тем, что же интересного она нашла в белой шпаклевке. — Теперь отдыхай. Кошмаров больше не будет. *** Слова Разумовского чудесным образом оказались самой настоящей правдой — злые сновидения отступили назад, отдавая место всепоглощающей пустоте. После ночи, проведённой во мгле, сквозь которую Лера никак не могла различить краски сна, голова не казалась столь тяжёлой и переполненной. По крайней мере, оторвать её от поверхности нагретой подушки не составило особого труда. Макарова редкими отрывками вспоминала то, что пыталось извести её до этого — в голове вроде бы остался образ, но уловить его было столь сложно, что на это она тратила всю свою энергию, которая пригодилась бы ей для пробуждения. Страшное и неуловимое. Как дух, обречённый скитаться по коридорам девичьего сознания, каждый из которых приводил в тупик. После агонии наступила темнота, обещающая долгожданный покой. Она была обволакивающей, способной отречь человека от прежней суеты, с которой тот не справлялся. Темнота эта позволила восполнить силы и на секунду задуматься о том, что это был первый раз за последние несколько дней, когда Лера смогла выспаться, утром чувствуя себя не разбитой на маленькие осколки. «Убойная таблетка» Макарова тихонечко выныривает из-под одеяла, краем глаза рассматривая фигуру на том краю кровати. Разумовский дремал, отвернувшись от неё — девушка смогла разглядеть только широкую спину и непривычно лохматую копну меди. Лера покинула постель, скромно прикрываясь руками, которые вряд ли могли скрыть наготу в том объёме, который она желала. Ей очень и очень повезло: все вещи, часть из которых успела высохнуть, были аккуратно сложены на кресле, ожидая её пробуждения. Она крадётся, идёт на самых мысочках, боясь даже мысли о том, что Сергей может проснуться из-за лишнего шума. В Лере жила надежда на то, что тот не откроет глаза, пока она благополучно не покинет пределы квартиры, скрываясь от возможности напороться на лишние разговоры. Девчонка быстро натягивает на себя вещи, даже не удосужившись проверить, той ли стороной она надела колготки. В процессе одевания в голове ютилось рядышком с друг другом огромное количество вопросов к событиями вчерашнего вечера — выбор был столь обширным, что Макарова не могла определиться с тем, с какого именно начать. Она не может трезво оценить то, насколько все было плохо и безнадёжно. Пробует судить это по тому, что рядом с ней пристроился Разумовский — побоялся оставлять её наедине с собой после истерики? Или она просто заняла его законное место, не оставив человеку выбора, кроме как оказаться рядом? Лера не любитель придумывать, что на самом деле содержится в чужой голове. Это дело не приносит пользу и даже может запутать, ведь выдумка плотно переплетается с реальностью, и отделить одно от другого проблематично. В целом, себе дороже знать, чем же руководствуется Сергей, когда совершает тот или иной поступок. Это информация лишняя, ненужная, попросту инородная. Хоть и до чёртиков интересная. Макаровой хотелось бы знать, что именно произошло вчера — что стало тем самым спусковым крючком, из-за которого пол ушёл из-под ног, и она провалилась в зыбучие пески страха. Хронология событий стёрлась, и теперь все, что она помнила, это сковывающий её ужас, захвативший разум и тело. Ещё Лера помнит, как ей хотелось кричать. Одно спасает — все это произошло вне стен её дома. Места, где она столкнулась бы с бо’льшими проблемами, начнись её паника там. Осознание того, что здесь к этому отнеслись с большим пониманием, стало болезненным. Без лишних вопросов и попыток залезть в голову — это состояние просто приняли, заставляя девушку задуматься о том, что всё это не вызвало у неё отвращения. В объятиях Разумовского не было гадко, а когда её уложили спать, то почти не хотелось рыдать. У Макаровой сердце сжимается от мысли, что здесь менее паршиво, чем дома, где нужно было скрываться и ни в коем случае не показывать, что что-то пошло не так. Дело было вовсе не в том, что она жила среди извергов — семья девушки была более, чем благополучной. Но её волновал факт того, что они смогут найти зацепки. Углубиться в её состояние и обнаружить корень проблемы. Каким-то волшебным способом все понять, сложив кусочки пазла в единое целое. А в доме у Олега с Сергеем все очевидно. Убила, дура, двух людей, а теперь роняет слезы, пытаясь загрызть саму себя — даже никто не осудит. Может, только попробует показать, что сочувствует. Серёжа лежал бесшумно. Возможно, даже тише, чем следовало бы в его положении. Он не то чтобы притворялся, нет — просто ему было ясно, что девочка хочет сбежать тихо, не привлекая к себе лишнего внимания. Мужчина это желание почти что уважал, поэтому, прикрыв глаза, ждал, когда та покинет их жилище, собираясь на самом деле громче, чем если бы она действительно хотела, чтобы её не заметили. Ему шло на руку чужое исчезновение — никаких утренних разговоров и разборок. Макарова покидает комнату, направляясь к входной двери, где её обувь предусмотрительно поставили прогреваться — этот жест она оценила, вытаскивая оттуда электросушилку и откладывая её в сторону. Поспешно напялив на себя кеды и куртку так, что рукава свитера застряли где-то посередине, Лера только сейчас догадалась проверить содержимое своей сумки, а именно телефон. Шесть пропущенных звонков. Вот чёрт. *** — Где ты была? Лера, неловко поправляющая туго затянутый шарф, стояла у порога собственной квартиры. За ним находился Кирилл — как никогда серьёзный, даже не сутулый, что было ему больше свойственно. Взгляд у него был недружественный. Почти злой. Макарова находится с ответом для брата быстро. — У подруги. Сказала что-то не то. Что-то, что явно ожидали услышать, но до последнего надеялись, что с уст девушки слетит хотя бы что-то близкое к правде. — У той самой подруги, к которой ты в мерс запрыгнула? В это мгновение мир для Леры попросту замирает. Сердце пропускает несколько ударов, а последующие кажутся мучительно долгими, и кажется, что в грудной клетке что-то противно ноет, тянется, будто бы резина, готовая лопнуть. Даже перед глазами темнеет — Макарова мнется на месте, очень туго соображает, теряя способность говорить связано. Видел. Видел её с Разумовским В какой момент это могло произойти? Когда она допустила столь чудовищную ошибку, не уследив за такой важной деталью? Слюна становится вязкой-вязкой и застревает посреди горла, отказываясь проходить дальше. На задворках сознания пусто: ни идей, ни дельных мыслей, ничего. Лерочка попала в опасный тупик, и ей экстренно нужно начать соображать, иначе она останется в нем до самого конца. — Меня просто подвезли. Знакомый. Её. Тяжело давит из себя каждое слово, подмечая, что ноги стали слабыми и теперь нервно тряслись. Лишнее движение может выдать её нескладную ложь. Хотя она уже знает, что Кира тоже знает. Вопрос был только в том, насколько много и как можно это исправить. Парень сморщил нос и приложил открытую ладонь к переносице, медленно потирая её. Было видно, что разговор этот ему почти что противен — он был сам не своим с того момента, как ключи Леры провернулись в замочной скважине и дверь слабо приоткрылась, пуская на лестничную клетку чуть больше света. Макаров был рассержен, но в то же время чем-то глубоко опечален. В таком состоянии его в последний раз видели перед судом, когда речь шла о том, насколько же сильно может поломаться его жизнь. — Матери хватило меня. А сейчас что-то неладное происходит еще и с тобой! — сквозь зубы выплюнул юноша, осматриваясь назад, чтобы убедиться в отсутствии лишних свидетелей. — Тебе очень повезло, что мы с тобой врём почти что одинаково. Я сказал ей, что ты была на ночёвке у одногруппницы. Девушка попробовала сделать шаг вперёд, но фигура брата оказалась к ней ещё ближе, превращаясь в преграждающую дорогу стенку. — Сейчас будешь писать в банку. — Что? — кое-как она все же смогла сглотнуть, теперь чуть более смело поднимая карие удивлённые глаза. — Что слышала. Ты видела себя со стороны? Хоть раз заглядывала в зеркало за последнюю неделю? Лер, я вообще не понимаю, что с тобой происходит. Но ты выглядишь просто ужасно. И ведёшь себя так же. Мне нужно убедиться, что это не то, о чем я думаю. Если окажется, что всё так, я расскажу родителям. Лера проскользнула в пространство между человеком напротив и стенкой, грубо задев его плечом. — Ты идиот? Не буду я писать в банку. Отвали от меня. — перейти в нападение было проще, чем дальше искать оправдания, пытаясь выдать выдуманное за истину. Ей даже полегчало: версия брата была настолько глупа, нелепа и далека от реальности, что опасения стихли. Ещё было бы просто замечательно, если бы он не запомнил номера машины Сергея. — Нет, ты будешь. Или я скажу маме, что на самом деле не знаю, где ты была. И поделюсь с ней своими соображениями по этому поводу. Кеды оказались на полу прихожей, а сама Макарова выпрямилась, смотря на Кирилла затравленно и даже в какой-то степени жалко. — Давай её сюда, придурок. Оставшись в туалете наедине с контейнером с красной крышкой, Лера открыто рассмеялась, позже печально шмыгая носом — у неё в голове не укладывалось, что ей уже успели приписать статус наркоманки, а теперь требовали подтверждения своих слов. Кажется, положение её дел было действительно не очень хорошим. Если так думал Кирилл, то что было в головах у других людей? Насколько низко Лера пала в чужих глазах и что о ней думали те люди, которые дырявили её взглядом на учёбе и улице, обходя стороной? — Молодец, Лер. Просто чемпион. Так держать. Вскоре небольшую комнату покинули, с пренебрежением всучивая собственные анализы в чужую мужскую руку. — На. Подавись. Если что-нибудь найдёшь, не забудь поделиться. Вместе поржём. Дверь её комнаты громко хлопнула, отделяя блондинку от брата, тоскливо смотрящего ей вслед. Чужие волнения подобного рода можно понять, но никак не принять — Макарова чувствовала себя униженной и недопонятой. Она могла долго уверять себя, что ей не хотелось бы услышать простого человеческого «как ты?», но после данной процедуры это скромное маленькое желание увидеть чужую заинтересованность и заботу расцвело в груди с новой силой. Себя не заставили долго ждать — спустя пятнадцать минут в дверь трижды постучали, желая выйти на контакт с тем, кто находился за ней. — Лер. — Чего тебе? — Выйди, поговорим. Внутри Макаровой колыхнулись какие-то остатки гордости и чувства собственного достоинства, но та все равно поддалась, убирая преграду между собой и братом, который, как оказалось, выглядел чуть виновато. Он усердно подбирал слова, пока Лера сверлила его обиженным и бесконечно усталым взглядом. — Ну что, чисто? — Чисто. — Тогда этот разговор уже можно зако… — Подожди! Кирилл успел просунуть руку так, чтобы своей, тёплой и сильной, схватить чужую — запястье девушки сковали, не позволяя ей уединиться вновь. — Прости, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. Просто волнуюсь. — Ты мог просто поговорить со мной. А не устраивать этот цирк. Спасибо, братец, что не публичный. — С тобой невозможно поговорить! Лер, ты только и делаешь, что прячешься. Я пытался, я пытался вытащить из тебя хоть что-нибудь. И я не мог оставить все это. — Кир, послушай… — Нет, это ты послушай. Я не понимаю, что с тобой произошло. Но что-то подсказывает мне, что случилось что-то страшное. Я не чужой человек, мама и папа тебе не чужие люди. Мы всегда что-нибудь можем придумать. Просто поделись с нами. Не думаю что ты, ну, убила кого-нибудь. Все же не так криминально. Никто не будет ругаться, мы просто протянем руку помощи. Я не могу смотреть на то, что происходит с тобой. Лера потупила взгляд в пол, пряча чуть намокшие глаза, лишь бы не показать того, насколько же парень был близок к правде. Все это разрывало сердце на маленькие клочки. И каждое слово ранило похуже пули. — Тебе лучше уйти, Кир. Я не хочу говорить с тобой сейчас. Лера только и успела, что мягко погладить чужое запястье большим пальцем, больше не позволяя себя трогать. Дверь вновь разделила их, а сама девочка закрыла лицо ладонями, судорожно вдыхая воздух, лишь бы не расплакаться.