Выстрел

— Чистый нафталин. Не думаешь? Планшет лежал на подогнутых коленях, и по нему как-то беспокойно водили кончиком пальца, оценивая все то, что всплывало на экране с пониженной яркостью. — Не тот критерий, по которому я готов вынести свой вердикт. Олег наконец-то мог держать себя не только в горизонтальном положении — вся та куча горьких пилюль из Лериного списка действительно воздействовала на мужчину благоприятно, и уже через пару суток боль, что изматывала его тело, сошла на нет, уступая место обыкновенной слабости. Волков сидел на кровати, облокотившись на выставленную к изголовью кровати подушку и едва прикрывшись уголком одеяла. Сергей пристроился рядом: иногда он посвящал человека рядом с ним в результаты процесса своих поисков, показывая кандидатуры, достойные того, чтобы на них взглянули хотя бы краем глаза. В этом вопросе он педантичен, а требования его слишком высоки, но подобное отношение не могло не вызывать положительный отклик у того, кто пристально наблюдал за картиной подбора подходящего специалиста. Разумовский действительно показывал заинтересованность и искреннее желание вырвать возникшую проблему вместе со всеми ее корнями. Нечто повлияло на его взгляд на ситуацию — можно сказать, что даже перевернуло с ног на голову. При Олеге он не стеснялся показывать настоящее содержимое собственной головы, хотя сменять прежний холод на милость было почти неловко. — Либо молодняк, либо кто-то, кто на ладан дышит. — Сереж. Не все, кто старше шестидесяти, находятся на пороге собственной смерти. — Я имел в виду профессиональную сторону вопроса. Пока они живут прошлым, миру является огромное количество новейших методов работы. Мне сложно будет довериться человеку, который близок только к исключительно советской литературе. — Ты лучше на образование смотри. И чтобы был не из Питера. Экран резко опустили вниз, скрывая от чужого взора все содержимое. Взгляд у Сережи колкий — сразу видно, что на любое посягательство на его самостоятельность реакция будет неотвратимо негативной. — Сейчас будешь сам искать, если такой умный. Волков приподнял руки, показывая, что сдается и ни в коем случае не претендует на должность того, кто будет копаться в сотне врачей, выискивая самый подходящий вариант. Более того, он понимал, что для Разумовского все это имеет определенную ценность. Он до конца не знал, что конкретно произошло ночью, после которой рыжий мужчина взял на себя подобную ношу. Сергей описывал это емко: «обычный срыв». Подробности обходил десятой дорогой, а единственной зацепкой были его слова о том, что Лера много плакала. Его не смели подозревать в сокрытии информации для той или иной выгоды — повод был явно другим, гораздо более значительным, веским. Не какой-то маленький грязный секрет. Больше походило на нечто травмирующее и для неготового к этому Сережи, и для Леры, которую жалели, поэтому не говорили о ее состоянии ровным счетом ничего. Олегу было странно почти впервые в жизни видеть в своем партнере не того, кто делился с ним каждой мелочью, которую мог бы счесть важной, а человека, способного хранить свои знания во благо. Но это глубоко ценили, поэтому о произошедшем больше не спрашивали. Нужно будет — расскажет сам. Или это сделает Макарова. Разумовский сам себе не мог объяснить, по какой конкретно причине держит язык за зубами. По сути, это именно то, чем стоит поделиться. Хотя бы чтобы проговорить вслух и отпустить — чтобы не быть одним, у кого этот тяжкий груз будет лежать на сердце и давить-давить-давить. Но в один момент он попробовал посмотреть на эту ситуацию с чужой стороны — с Лериной. Ему было трудно поставить себя на чужое место, но после нескольких попыток мужчина смог, и осознание того, насколько бы ему были неприятны обсуждения за спиной, особенно такого интимного момента, когда ты был слишком слаб, больно укололо его. Девушке не повезло, что у ее истерики был свидетель. Но лучше он останется один, пока та сама не пожелает открыться перед кем-то еще и посвятить в те мысли, что были слишком губительными. Не то чтобы его жалость была подоплекой — Сережа испытывал иные чувства, более тонкие и устроенные слишком сложно для него самого. Их нужно было прощупать и осознать, а он все воротил нос, склоняясь к тому, что это лишняя информация для его слишком умной головы. Когда его сознание наконец-то очистилось от лишних элементов, уничтожающих его годами ранее, лавировать в нем и отделять полезные вещи от всякого мусора стало в разы проще. Сейчас там почти что царил порядок, и менять это из-за каких-то чужеродных ощущений не собирались. Разумовский думал, что если признается сам себе, что начал ценить Леру как человека чуть больше, то внутри его черепной коробки настанет настоящий хаос. — О. Многозначительный звук указывал на то, что в поисках появился некий прогресс. — Алексей Викторович Андреев. РНИМУ окончил в 2003-м, практика более 15-ти лет. Сертификатов более, чем предостаточно. Олег скептически посмотрел на фотографию человека на экране, прищурив больной глаз, слишком восприимчивый даже к небольшому свету. Губы его сложились в тонкую дугу, отражающую недоверие даже не к самому мужчине, а к ситуации в целом. — Ты все еще уверен, что это хорошая идея? Сергей громко выдохнул и отложил устройство в сторону, складывая руки на собственные колени. — Я не вижу других вариантов развития событий. Есть мы, которые можем еще сто раз пережевать все наши «ты поступила правильно» и засунуть Лере в рот. Только вот беда в том, что ей ни на йоту не станет легче. Мы с ней птицы разного полёта, Волч. Мне не верится в то, что своими силами мы способны что-то изменить. Я могу разобраться только с финансовой стороной вопроса. Волков весь как-то зажался, словно угодил в капкан собственных давящих на него размышлений. Домыслы о том, как все сложится, были едкими и горькими, как глоток чистой желчи. Такое положение дел для него было чем-то новым, как и для Разумовского, нервно теребящего ткань собственной футболки. Им было нелегко — в какой-то момент, находясь наедине с друг другом, они почти одичали: другие члены общества не вписывались в их жизнь, а сейчас появился кто-то третий, тот, кому надо протянуть руку помощи. Этот третий больше не был чужаком, которого сторонились и всячески отдаляли от себя. — Думаешь, он согласится? — Он врач, который сутками зависает на ненавистной работе среди душевнобольных. Наверняка какой-нибудь заведующий, на котором еще и лежит вся макулатура. И тут появляемся мы с щедрым предложением и интересным пациентом. Тут загвоздка может быть другая… Сергей поднял глаза на своего больного визави, а затем отвел взгляд в сторону, как если бы обжегся об собственную мысль. — Согласится ли Лера? — уставшим шепотом на выдохе. *** Макарова сидела на мягком ковре, пальцами впиваясь в немного пыльный, но приятный на ощупь ворс. Находиться в кругу семьи было слишком непривычно — её буквально вытянули из собственной комнаты, под руку уводя проводить вечер с теми, кто был ей по-настоящему близок. Это было сложно — всеми силами делать вид, что все в порядке, при этом сохраняя концентрацию, что выходило крайне скверно: вся игра в «Монополию» не задалась с самого начала. Девушка была хорошим игроком, азартным игроком, обожающим спорить, действовать на нервы в волнительные моменты и выигрывать. Сейчас Лера, подобно маленькой мышке, забилась в самый угол — понуро окидывала взглядом доску и неохотно двигала металлическую фигурку вперед. А кожей, тонкой и бледной, чувствовала то, как именно смотрит на нее вся родня: чуть косо, с подозрением. Макарова не могла отличить вымысел от того, как дела обстояли на самом деле — она охотно верила тому, что рисовало ей собственное воображение. Казалось, что она в комнате, полной людей, которые тонут в собственных догадках насчет ее состояния, но подобрались так близко, что нахождение среди них — это риск для самой себя. Оценить, насколько хорошо ей подходила та роль, которую она старательно играла, Лера не могла. Напряжение выбивало ее из колеи, липло, собиралась каплями противно холодного пота. С каждой проведенной здесь с минутой оно расцветало все сильнее, а затем сковывало крепче, связывая внутренности в крепкий-крепкий узел. И чем больше девчонка силилась сопротивляться этому, тем больше окружение давило на нее со всех сторон — даже стены словно съезжались ближе к центру, превращаясь в бетонную клетку, выхода из которой не было. — Лер? Девчонка встрепенулась, как если бы мраморная статуя вмиг ожила — повела головой в сторону, к маме, голос который всегда был мягок, а сейчас ощущался совершенно иным. — Ты с нами? Тяни шанс. — Да, да, я с вами… — Лера чуть поджала губы, неловко облизнув их, и из заточения среди собственных блуждающих мыслей наконец-то вырвалась к взывающей к ней семье. Глубокий, чуть шумный вдох помог очиститься от всего обременяющего своей тяжестью, а такой же длительный выдох дал чуть больше сил, чтобы справиться с возникшими трудностями. Рука-веточка потянулась к небольшой колоде, вытягивая оттуда верхнюю карту — Макарова чуть помедлила, а затем перевернула ее, чтобы внять хорошо пропечатанному на чуть матовой бумаге тексту. «Вы убили двух человек. Отправляйтесь в тюрьму» Шум в ушах свидетельствовал о том, что внутри девушки что-то звучно треснуло. Лерины скулы свело так сильно, что та аж приоткрыла обрамленный едва розовыми твердо очерченными губами рот, смотря на текст с неподдельным ужасом. В темных глазах, двух карих омутах, слишком много ужаса для того, чтобы это смог пережить один человек. Страх окутал ее быстро — он словно ждал этой самой минуты, чтобы твердо и больно наступить на горло. Воздух вокруг похож на хлорированную воду, а резервуар, заполненный ею — это бассейн без дна, в котором девушка в панике тонула. Тревога бутонами расцветала прямо посреди грудной клетки, а цветы ее ядовиты и смертельно опасны. И сердце, сердце стучало слишком быстро, грозилось выломать тонкие кости и оказаться снаружи, чтобы все увидели то, как оно густо обливается кровью, похожей на смолу. Лерочка, как самое несчастное дитя, будто бы оказалась в самой гуще своего самого страшного кошмара, который поглощал ее целиком и полностью. Текст, как назло, расплывается, стекается в единое месиво неразборчивых букв, превращаясь в темное пятно на фоне идеально белого фона. Ей хочется вчитаться вновь, хочется убедиться в том, что она видела собственными глазами, но Макарова не может сосредоточиться и не может дать указание влаге уголках ее глаз, которые больно щипали, отступить. — Валер, ты чего? Рука у отца чуть смуглая — в свете комнатной лампы могло показаться, что кожа слегка золотистая, вовсе не такая, как у безутешной девочки, сжимающей несчастную карточку в подрагивающих пальцах. Виктор изъял ее из Лериной ладони уверенно, чуть применив силу, ибо та вцепилась в нее почти мертвой хваткой. — Отправляйтесь в тюрьму. Отправляйтесь прямо в тюрьму, вы не проходите поле «вперед» и не получаете 200М. Боже, радость моя, ты из-за этого что ли так расстроилась? Макарова согнулась, поджимая к себе ноги, спрятанные под ткань пижамных штанов. В голове что-то назойливо гудело, мешая сосредоточиться на чужих словах. — Доча, иди сюда. Мужчина оказался ближе, чем был до этого. Сухие тонкие губы слабо коснулись девичьего лба — теплый поцелуй, который должен подарить спокойствие, но вместо этого делает ошалевшую Леру еще более обеспокоенной, почти дикой. Она отстраняется от отца не резко, чтобы не задеть того, но все равно создает дистанцию между ними, выстраивая очередную неприступную стенку. Ей очень тяжело делать это, ей так не хочется, чтобы самые родные люди были где-то далеко, но Макарова чует, что иного выхода просто нет. Ко всему этому невыносимому грузу появилось важное дополнение, которое блондинка в полной мере смогла осознать, но никак не принять только сейчас — она постепенно теряет рассудок. — Я… Я, пожалуй, пойду. Не хочу больше… Играть. Девушка встала в полный рост и, обходя всю родню стороной, направилась в сторону ведущего к ее комнате коридора. — Лер, стой! Ты куда? Хочешь, я тебе свой шанс отдам, чтобы ты вышла? Зайчик мой, это же просто игра… Кирилл смотрел вслед и непонимающе покачивал головой, но он успел остановить взволнованных родителей, когда те захотели вернуть девушку обратно — наплел что-то про плохой Лерин день, и звучало это бессвязно, но почти убедительно. Макарова вновь оказалась наедине с собой — так было чуть спокойнее, пусть спокойствие это и было мнимым, ведь каждая часть тела несчастно подрагивала. Шаткие надежды на благополучие постепенно тлели, превращаясь в сплошной пепел. Сейчас казалось, что это, что все это просто край, за пределами которого не будет просто ничего. Окунаться в пучину безумия не хотелось, но как бы потерявшая любые краски жизни студентка не сопротивлялась этому, зло все равно настигало ее и показывало, что именно она заслужила за свой бесчеловечный поступок. Отвлечь Леру от извечного деструктивного самоанализа смогло уведомление на телефоне — тот засветился во мраке комнаты, вынуждая девушку взять его в руки и, прищурившись, попробовать ознакомиться с содержимым. Сообщение было от «Имя Фамлия». «Добрый вечер. Сообщаю тебе, что с завтрашнего вечера ты занимаешься с психотерапевтом. Жду тебя в 19:00 в том же месте, откуда ты ушла вчера утром.» Макарова на секунду теряется, но из ниоткуда возникшая злость берет свое. Она быстро набирает ответ, несколько раз отпечатываясь в одном и том же слове. «Кажется, вы кого-то забыли спросить» «М?» — пришло почти в то же мгновение. «Меня» Статус «печатает…» породил в Лере немыслимое волнение. Она крепко сжала телефон в руках и прикрыла глаза, ожидая тот же самый звук, который привлек ее внимание до этого. «Видишь ли, Лер, твое мнение в этом вопросе не является для меня авторитетным, хотя я его, конечно же, бесконечно уважаю. Это не то, что я буду обсуждать с тобой. Если тебя волнует вопрос анонимности, то ее я полностью обеспечу. А теперь, будь добра, будь умницей и ложись спать.» «А если я не соглашусь?» «Тогда все просто. Dans le doute — abstiens-toi*. Мы возобновляем тренировки, и все будет как прежде. Договор все еще в силе. Ты можешь либо принять мое предложение, либо идти по уже исследованному пути ;)» «Выбор между двух зол?» «Твое право считать это злом. Это уже вне моей зоны ответственности» Девушка нелепо жмурится и слабо хнычет. Сергей знает, что сейчас она не согласится на тренировки — это была слишком простая манипуляция для кого-то вроде него.