Выстрел

— Голос будет изменен. В Московской сводке новостей отсутствуют те события, я проверял. Не с чем будет провести взаимосвязь. Насчет камеры ты уже все поняла. В общем… Полная анонимность, если сама не сболтнешь ничего лишнего. Лера бездумно смотрит в монитор ноутбука, а ее пальцы впиваются в обивку слишком удобного кресла — ногти готовы поцарапать ткань, стиснув несчастный подлокотник до онемения руки, но на это просто нет никаких сил. Волнение, снятое приятным времяпровождением за ужином, накатывало новой волной: губительно холодной, как вода с самого дна реки, доводящей до мнимой судороги во всем теле. Девушка старательно пыталась представить себе этот разговор еще тем вечером, когда ее поставили перед фактом, что ей придется поделиться самым сокровенным с кем-то еще. Тогда Макарова лежала измученным лицом в подушку, визуализируя последующие события ее жизни: вот она сидит перед небольшим экраном, вслушиваясь в размеренный голос своего врача, вот она запинается на каждом нерешительно сказанном слове, хотя хочет, чтобы речь лилась из ее рта складно, и ее точно смогли понять. Она взвешивала чуть ли не каждый слог, которому суждено было слететь с девичьих уст — сначала возводила нагроможденные эмоциями конструкции, а потом разрушала их, оставляя фундамент лишь из нескольких едва ли складных фраз. За все это время Лера ни разу не произносила вслух настоящую причину того, почему же она утопает в кошмарном омуте угрызений совести — ей не приходилось говорить об убийстве. Даже со стоящей за ее спиной парой мужчин, с которыми она едва ли затрагивала эту тему, называя вещи не своими именами. В голове не было ни единой догадки о том, как можно правильно сформулировать эту простую, но слишком горькую истину — «Я выстрелила одному человеку в затылок, а второму в руку, позже добив его пулей в грудь». Для начала, как попробовать сказать это самой себе. Студентка ерзала на месте так, будто бы сидела на только что заточенных пиках, больно впивающихся ей в кожу. Ей больно от иронии происходящего — она была готова собственными руками лишить людей жизни, а сейчас не в силах даже озвучить это, просто попробовать вымолвить хоть что-то о том, что привело ее в жизненный тупик и вынудило начать борьбу за собственный рассудок. За ней наблюдали: смотрели на то, как девочка не может усесться ровно, найти себе место, беспокойно двигаясь на Сережином кресле так, как если бы оно воплощало в себе собирательный образ самой неудобной мебели. Ее тревога передавалась по воздуху — вдохнув полной грудью, Разумовский ощутил на себе все эти маленький разряды тока, скопившегося где-то глубоко внутри Макаровой, в приступе съедающих ее переживаний начавшей сдирать с собственных губ тонкий слой сухой кожи. Когда речь шла о реализации его планов, Сергей всегда был спокоен и предельно решителен — сомнения в самом себе посещали его слишком редко, и он уверенным шагом двигался вперед, преследуя свою цель до самого конца. Этот случай был настоящим исключением из тех правил, которые формировались в течение всей его жизни. Уверенность в происходящем таяла быстрее, чем мужчина успевал натыкаться на свои же соображения о том, что именно может пойти не так. Это было так глупо, но твердая вера в правильность всего, к чему он имел причастность, пошатнулась — ее место заняло растерянность. Было настолько непривычно, что на столь инородные мысли реагировало даже тело: во рту пересохло так, что язык неприятно лип к небу. «Возьми себя в руки» Разумовский снял с себя едва ощутимую вуаль усталости от напряжения тем, что прошелся ладонью по лицу, смаргивая эту режущую его синие глаза тягость. — Твои переживания… Естественны. Но мы собрались здесь для того, чтобы попробовать избавиться от них. Сейчас тебе нужно расслабиться. Он слабо хмурится, сдвигая чуть рыжеватые брови, и с силой давит на самого себя, чтобы до конца выговорить эти нужные для девушки слова. — Ты в безопасности. Позволь себе хоть немного отдохнуть. Безопасность — это, по сути, все, что он мог ей дать. Именно так думал Сережа, вдаваясь в размышления о том, на какие именно поступки для Леры он способен и что может сделать для нее. В наличие у себя навыков человека, умеющего поддержать добрым словом, ему не верилось. Как и не верилось в то, что его слова могли на что-то повлиять — да, он видел, как в глазах Макаровой плещется хоть что-то, кроме свойственного после всех событий для этих карих блюдец холода, но этого было слишком мало для того, чтобы растопить лед, окутавший девушку в судьбоносный день с головы и до пят. Он просто считал, что этого недостаточно. Что он не может взять и попробовать окунуться с головой в искренность, затягивая в этот поток тех, кто его окружал, чтобы вместе насладиться тем, какой жизнь могла быть, если бы открытость захватила их сердца, и они просто бы расставили все точки над «i», а не неуклюже пытались говорить друг другу по одному слову, каждый раз словно отрывая от себя кусок. Разумовский чертовски самоуверенный, но когда находился рядом с ней, то все это не стоило ни единого гроша. Объяснений этому почти не было. А единственное, то самое, похожее на маленький росточек жизни, торчащий из-под покрывала снега по весне, он был готов растоптать, ведь он прямо указывал на то, чем он пренебрегал до подступающей к глотке тошноты. Это было чувство вины. Сергей так долго боролся с ним, так усердно давил его, хотел вырвать с корнями, чтобы больше никогда не ощущать на себе, а оно приходило снова, забирая мужчину в объятия холодного ужаса. Он так хотел убедить себя в том, что это все из-за Леры — что это она заразила его своими муками совести, что это из-за нее кошки так паршиво затачивают когти о его душу, ведь он просто переносит на себя чужие ощущения, зная, как она презирает себя за свой поступок. — Я в двух словах рассказал ему о том, что произошло. Чтобы дядька настроился на работу заранее. Макарова вздрогнула, почувствовав прикосновение к своему светлому затылку — рыжий мужчина бесцеремонно пристроил там подбородок, удобно облокотившись на девочку сзади, чтобы хорошо видеть происходящее на мониторе. Он быстро орудовал мышкой, заканчивая настраивать все необходимое. Теперь оставалось только подключиться к звонку. — Волч, принеси с дивана плед. А я пока что заварю чай. Укутанная Лера, поджавшая ноги под себя, с замершим сердцем слушала гудки, предвещающие скорое соединение с ее специалистом. Этот звук натягивал каждый обнаженный в состоянии тревоги нерв — девушка вцепилась в горячую кружку, с силой сжав белоснежную ручку. Чтобы хоть немного отвлечь себя, она смотрела на то, как в темном напитке кружатся маленькие чаинки — Сергей не переносил все пакетированное. — Добрый вечер. Макарова почти подавилась содержимым ее кружки — чужой голос, чуть мягкий, что было понятно с первой фразы, застал ее врасплох. Девушке нужно срочно собраться в нечто цельное и позволить себе возобновить все мозговые процессы, чтобы хотя бы ответить на обыкновенное приветствие. Это ведь так просто: открыть свой обрамленный бледными губами рот, произнести пару слов, только после которых можно попробовать выстроить диалог. А Лере до чертиков страшно — страшно говорить вслух, страшно складывать буквы в единое целое, чтобы дать понять собеседнику, что она здесь, вместе с ним, и готова вершить свое будущее рука об руку с человеком, который был готов помочь. — З-здравствуйте. И замолкла — все органы внутри сжались в один маленький болезненный комочек, пульсирующий где-то в животе. — Как я могу к Вам обращаться? Лера поняла не сразу. Все в ее голове укладывалось очень неспешно, с долгими задержками, тянущимися как наспех пережеванная резинка, постепенно теряющая свой вкус. — Екатерина. — Хорошо. Меня зовут Алексей Викторович. Если Вам так будет удобнее, то можно просто Алексей. Моя цель на сегодняшнем сеансе — это понять, с какими трудностями Вы столкнулись. Я буду слушать Вас, задавать вопросы и комментировать сказанное Вами. Назовем это совместным исследованием Вашей проблемы. Вам подходит такой план? «С какими трудностями Вы столкнулись» Из Макаровой почти вырывается горький-горький смешок. Всю эту ситуацию обозвали очень просто, сведя к одному термину. Ей не обидно от этого слова — просто интересно, сможет ли ее врач сохранить такое же спокойствие в бесстрастном голосе и профессиональную терминологию после того, как она все ему расскажет. — Да. Подходит. — Отлично. Я уже имею некоторую информацию о том, что именно с Вами произошло. С Вашего позволения кратко ознакомлю Вас с ней, и Вы скажете, так ли все было на самом деле. Мне нужно понимать, что случилось, чтобы суметь помочь. Леру укололо осознание того, что ей будут рассказывать о ее собственных поступках. Это осознание было столь пугающим, что та вцепилась в лежащий поверх ее плеч плед, сжимая мягкую ткань до боли в кулаке. Жутко от предвкушения чужих слов — сейчас этот мужчина будет тихо и невыразительно повествовать о том, что какая-то девчонка убила сразу двоих. Он сделает вид, что ничего не чувствует по этому поводу. Что его никак не касается то, что его пациентка лишила кого-то жизни. Что это вовсе не так страшно. Притворство, притворство, притворство! Макарова глупо жмурится до цветных пятен на фоне плотно закрытых век — просто хочет закрыть уши, подобно малому ребенку, чтобы не слышать чужую речь. Но ей придется. — Да… Да, хорошо. — Мне сказали, что Вы стали свидетельницей убийства и были соучастницей. Это было в целях сохранения собственной жизни и жизни тех, кто был вместе с Вами. Данные события произошли почти две недели назад. После этого у Вас начались приступы панических атак. Внутри студентки, мнущей все, что попадется ей под руку, была огромнейшая кровоточащая прорва, которую ничем не заполнишь. Она свисала в пропасть лишения дара речи — слюна во рту мерзко загустела и не позволяла внятно произнести сиплое «да». Лера замерла, зависнув в этом самом мгновении, когда внутри что-то начало звучно трескаться. — Екатерина? — мужчина вынудил ее выпутаться из кокона медленно подступающей паники. — Все так. Почти. Моя жизнь не была в опасности. — Макарова хорошо понимает, к какому вопросу приведут эти слова. — Это не было самозащитой? Легкие постепенно заполняются воздухом. Но вдох не помогает — этого ей все равно чертовски мало. Мало до нытья в солнечном сплетении, пульсирующем каким-то неприятным жаром. — Нет. Не было. Лера никогда не считала, что защищала себя. Эта мысль иногда зарождалась в голове, но покидала ее так же быстро, ведь была противной и гадкой. Девушка предпочитала брать на себя роль того, кто захлебывается от чувства вины, но никак не такой же жертвы обстоятельств — даже не пыталась поставить себя на это место и посмотреть на ситуацию под другим углом. Не хотела, не могла, не осилила бы такую страшную ложь. Меж тем, отравиться ли ядом или соврать самой себе, она выбрала бы первое. — Тогда, пожалуйста, попробуйте описать события так, как их видели Вы. Начните с малого — того, что запомнилось больше всего. Что запомнилось Лере больше всего? Она почти не помнила то, как готовилась к тому самому выстрелу, что разделил всю ее жизнь на «до» и «после»: не помнит, как взводила курок и пыталась унять дрожь в своей руке, чтобы точно прицелиться. Все это словно подтерли, оставляя на месте воспоминаний что-то мутное, не поддающееся внимательному взгляду внутрь самой себя. Зато Макарова помнила шум. Стремительно нарастающий, охватывающий каждый уголок помещения, не сравнимый ни с чем, что она слышала ранее — гул будто бы до сих пор стоял в ушах. Он длился ничтожно мало, а ей казалось, что это мгновение растянулось на долгие мучительные часы, в течение которого звук не стихал, а лишь набирал силу. И сейчас, если она глубоко вдохнет, то сможет почувствовать тот металлический смрад. Он был фантомным, ненастоящим — Лера не ощущала запах крови на самом деле. Но при ее виде казалось, что он осел в носу и теперь ни один аромат не сможет перебить это зловоние. — Голова. Голова того человека, которого я застрелила. Лучше всего девушка, успешно лишившая жизни того юнца, запомнила содержимое его головы. Это кровавое месиво, пульсирующее, мерзкое настолько, что от одних только мыслей о нем к горлу подступала тошнота. Макарову воротило от этой невозможной картины: от того, насколько все было темно-алым, от того, как внутренности черепной коробки размазались по пыльному полу, мешаясь с грязью и превращаясь в нечто столь ужасающе. Ей дурно до сбившегося дыхания и округлившихся карих глаз, словно она вновь наблюдала за бойней, которую не просто не могла остановить, а стала ее полноценным участником, пролившим первую кровь. По ту сторону экрана будто бы ожидали, что она скажет дальше — как студентка, переживающая свой самый страшный кошмар вновь, сможет рассказать о том, что так сильно пугало ее. — Знаете… Я видела мертвых людей до этого. И видела много крови. Много разных ран. Но его голова даже не была похоже на что-то, что осталось от человека. Просто… Просто куски. Они… — Лера судорожно хватает воздух ртом и прикрывает глаза, которые едва ли не были на мокром месте. — Они были такими противными. А я продолжала смотреть так, как если бы от моего взгляда его голова собралась бы обратно. Как если бы я могла что-то изменить, глупо пялясь на труп. Ответом ей последовала тишина. Лера думала, что после ее речи, после всех этих ужасных слов, которые она посмела произнести, молчание будет единственным, что она заслужила. Единственным, что может быть после повествование о пробитой пулей голове. «Я сказала что-то лишнее. Не нужно было. Не нужно, не нужно, не нужно!» — Значит, это воспоминание мы ставим на самый верх нашей… Иерархии событий. Дальше отталкиваемся именно от этого. Что по яркости воспоминаний стоит на следующем месте? Тревога била ключом. Макаровой жутко от этого спокойствия в чужом голосе, от ноток будто бы понимания, как если бы она рассказывала о вчерашнем дожде и о том, как промочила ноги, а теперь у нее першило горло. Все так просто — ты, Лера, превратила человека в кусок мяса, а теперь можешь рассказать об этом человеку, который не осудит. По крайней мере, сделает вид. Ей не верится в эту наигранную невозмутимость, в то, что ее врачу нет дела до бесчеловечности этого поступка. В его холодное отношение к делу пациентки. Его выдержка поражает — как будущий доктор девушка не верила в то, что смогла бы иметь такое самообладание в критических ситуациях. А ее случай был именно таким. Что стоит на следующем месте? Должно быть, что те секунды, когда она бездумно стреляла мимо идущего на нее мужчины, от страха жмурясь и сжимая оружие крепче, чем было нужно, так, что кисть руки начинала ныть и слабеть. Лера стреляла вслепую — думала, что удача улыбнется ей и она попадет точно в цель. Но даже здесь ей пришлось посмотреть опасности в глаза и совершить решающее все нажатие на курок, слыша чужой вопль. Она могла бы остановиться на этом, но поступила иначе, пустив пулю наемнику точно в грудь, вынудив того в последний раз почувствовать металлический привкус крови на языке. — Я убила второго… Человека. — Как это случилось? — Он шел на меня. И мне было так страшно, что я… Начала стрелять куда придется. Даже не целилась. Пока не попала. Макарова закрыла лицо ладонью и нахмурилась, ощущая прилив того ужаса, одолевшего ее в момент, когда на кону стояла ее жизнь. — Вы говорили, что это не было самозащитой. Тот человек имел определенные намерения, когда шел в вашу сторону? Лера опешила, теряясь в том, что можно было бы произнести в ответ на такой вопрос. Да, имел — он хотел избавиться от нее раньше, чем это сделает девушка. Он тянулся к оружию, чтобы выстрелить в ответ после того, как она смогла попасть в его руку. Макарова точно помнит это. — Предполагаю, что он хотел сделать тоже самое. — В таком случае, осмелюсь сказать, что это было именно самозащитой. Вы пробовали посмотреть на это событие с такой стороны? «Нет, не было!» Хотелось закричать именно это. Да так, чтобы связки заныли — и чтобы все, кто был рядом, даже мужчины за стенкой узнали о том, что Лера вовсе не пыталась себя спасти. Не могло идти и речи о том, что все это, все эти гневные выстрелы в пустоту были во благо — во спасение собственной шкуры. В блондинистой голове эти вещи никак не могли уложиться вместе: лишение кого-то жизни ради своей. Словно она Бог, который смеет решать, кто достоин существования больше. Словно она имеет право выбора, когда он касался двух равноценных вещей. Разве можно отнять что-то, чтобы не лишиться этого? Макарова не может поверить в то, что когда-то поступила именно так — предала собственные принципы ради того, чтобы не пострадать. Дала пощечину тому, во что верила, лишь бы вцепиться в шанс выжить и выйти победительницей. — Не было. Я могла бы ранить его и лишить возможности навредить мне. А не… Не убивать. Я… — она горько усмехается, пряча рот за рукой. — Я просто добила его. Подошла и добила. — В экстремальных ситуациях мы мыслим не совсем стандартно. Когда что-то выходит за рамки привычного, наш мозг перестраивается под те условия, в которых находится. Особенно если это касается не просто нашей безопасности, а нашей жизни. Чтобы понять, что в этой ситуации Вы действовали не по собственному желанию, а рефлекторно, можно задать себе вопрос — поступили бы Вы так, если находились в других условиях? Вне опасности. Лера едва улавливает то, что до нее хотят донести — ей тяжело даются чужие формулировки такого простого посыла: «Вы не виноваты». Посыла, который кажется ей еще более худшим, чем если бы ей сказали, что ее руки по локоть в крови и она должна поплатиться за это. Как можно смыть с себя это жгущее все внутренние органы чувство бесконечный вины, когда знаешь, что могла бы поступить иначе? Знаешь сейчас, когда сама находишься в безопасности, под теплым пледом, а не в холодной земле, как тот, кто стал твоей жертвой. А тогда просто… Просто не могла подумать своей головой, в которую не пришла идея лучше, чем просто застрелить. Макарова знает, что вне опасности при ней даже не было бы оружия. Все куда проще — она даже не смогла бы поднять руку на кого-то, если бы это не касалось потенциального вреда в ее сторону. Даже вряд ли бы осилила произнести грубость. Но в чем смысл думать о том, что могло бы быть в гипотетической ситуации, когда на руках была именно эта, конкретный случай, в котором она поступила как трус и убийца? — Не поступила бы. Но мы говорим не о том, как я веду себя в жизни. А о том, что произошло там. — Екатерина, все это имеет связь. Одно событие в жизни не определяет нас как человека. Давайте пока что поговорим о последующих событиях — и, пожалуйста, если у Вас есть возможности, зафиксируйте их на бумаге в том порядке. в котором мы все проговариваем. Лера говорила о том, как шла мимо трупов — мимо горы тел, которые лежали в лужах собственной крови. О том, как ехала в это место, как крепко вцепилась в руль, не желая его отпускать. О скрипящих конструкциях склада, по котором передвигалась тихо, лишь бы ее не заметили. И о том, как выжидала секунды перед казнью Разумовского — тянула до последнего, лишь бы не целиться в его палача. Думала, что решение будет простым. Что сможет просто отвлечь, сможет дать отпор иным способом, не марая руки. Она отличный боец, который был готов вступить в драку — так почему же не поступила так? Почему решила пойти по самому простому пути, который в итоге оказался сложнейшим за ее жизнь. Еще Лера рассказывала о том, как подкашивались ее ноги, когда та шла до машины, стараясь не оборачиваться назад. И как ее напугал вид товарища, стоящего на коленях и смотрящего на нее глазами, один из которых был настолько красным, что радужка сливалась со всем остальным. Макарова то неловко мямлила, то вела повествование слишком быстро, отрывисто, будто бы просто терялась в своих воспоминаниях, как в огромном лабиринте, среди стен которого ее ожидало нечто ужасное. — Это все, что я помню. — Хорошо. Тогда на этом мы завершаем с Вами эту цепочку событий и возвращаемся к самому началу — к пункту номер один. Вы сможете рассказать, что чувствовали в тот конкретный момент? Что она чувствовала после того, как голова того парня превратилась в смесь из кусков мозга и раздробленного черепа? Лера просто не могла поверить в то, что произошло — что она сделала это собственными руками. Думала, что если плотно зажмурит веки, а потом распахнет свои полные испуга глаза, что всего этого не будет: ни молодого человека с косами, стиснувшего свой клинок, ни Разумовского, запятнанного багряными брызгами, ни измученного Олега, который держался из последних сил. Что она окажется дома, в теплой постели, там, где на себя не нужно брать так много обязательств, а потом платить за них. — Мне было страшно. Даже не от вида его тела, а о того… Что это сделала я. Что я способна на такое. Всегда думала, что нет, это невозможно. А стоило чему-то пойти не так, я смогла. Осмелилась. — Что-то еще? — Отвращение. Отвращение очень сильное, будто бы меня вот-вот стошнит. И ужас. Наверное, в первый раз в жизни настолько сильный. Знаете, у меня было такое ощущение, словно я выстрелила вовсе не в него… — А в кого же Вы выстрелили? Лере кажется, что она чувствует холод оружия у самого виска. — В себя.