Выстрел

— Вина выжившего? Лера ковыряет наклейки на ноутбуке. Лезет ногтем под эмблему «Windows», скоблит клей, а затем приглаживает этот квадратик обратно, совершая этот акт вандализма над чужой собственностью неумышленно, просто по привычке. Это гарантийный знак, без которого технику не примут на починку бесплатно, она помнит это, потому что однажды Кирилл содрал наклейку с её, за что чуть ли не впервые был с силой отшлепан Лерой по рукам. Мама тогда разнимала их и говорила озлобленной дочери, что Кирилл не совершил ничего криминального, а та визжала, что лучше бы у нее была возможность сдать по гарантии ее младшее недоразумение. Ноутбук сломался через несколько недель после того, как перестала действовать любая гарантия, и ей все равно пришлось брать подработку промоутером после школьных занятий. — Да, Катя. Мы начали выделять этот термин в послевоенные годы. В основном он применялся к людям, пережившим содержание в концлагерях — те винили себя, что выжили они, а не их товарищи. Тоже самое было с вернувшимися военными, а затем понятие перешло на тех, кто пережил события, унесшие жизни других людей. Жизнь может или восприниматься как нечто негативное, появляется желание наказать себя за это. Многие люди, в чье травмированное состояние входит и этот комплекс, считают, что речь идет о справедливости: высшая сила, судьба или рок неверно рассудили, кто должен остаться, а кто вынужден уйти. Вы могли бы применить к себе такое определение? Это была их третья встреча. После первой Макарова очень долго молчала — внутри было пусто, словно ее вспороли подобно тряпичной кукле, и изнутри высыпался весь песок. Эта пустота больно ныла под ветвями ребер, тянула живот до булькающих гортанных стонов и грызла кишки мелкими звериными зубами. Голова её была полна кипящей воды, бьющейся об череп туда и обратно, стоило Лере только пошевелить ей, сделать робкое крохотное движение. Эта вода омывала мягкие розовые стенки и смывала налет памяти: когда в кинотеатре разума загоралась картинка бойни, волна разбивалась о нее и счищала. Затем это повторялось вновь и вновь, пока это не стало происходить со всем, о чем пыталась думать девушка. Несколько дней тянулись нугой беспамятства, и Лера среди людей существовала лишь автоматически, как неумело написанная программа, то и дело выдающая ошибки. Призрачно, прозрачно — эти слова она бормотала, когда хотела рассказать о своем существовании в эти будние, обрушавшиеся на нее с особой, исключительной тяжестью. Когда она приходила домой и падала на кровать, сковывали мысли, что следующие сутки она не протянет, что они наверняка, абсолютно точно переломают ее. А потом Макарова опять выживала, с выдранной из чужой когтей победой падая за порог квартиры. Впервые она пришла в поликлинику с намерением обмануть, чтобы получить справку, и была вынуждена надрывисто покашлять и настучать* температуру на градуснике, нелепо оборачиваясь по сторонам, лишь бы никто не увидел момент ее маленького позора. До этого она хлебала холодное молоко, простаивая на сквозняке балкона десятками минут, но сила иммунитета как никогда решительно боролась с любыми поползновениями заразы, и Лере пришлось записаться в ряды лгунов, которых она так божилась ненавидеть с самого первого курса. Ложь была не во благо, но Макарова клялась, что стены ее института сожмут ее в лепешку из внутренностей, если она не предпримет попытку сбежать оттуда хотя бы на несколько больничных дней. Вторая встреча сулила ей выплакать целую чашу слез. Девушка не плакала с такими порывами чувств с времен средней школы, когда гормоны только-только закручивают нежные детские нервы в жгут, выжимая из будущего подростка всю горечь, соль и вопли. Так действительно способны плакать только малые дети: со звучным хлюпаньем, сиплым придыханием, чередой глухих хрипов, которые едва ли могла заглушить льющаяся в душе вода или стянутая с кровати плотная ортопедическая подушка, впитывающая расплывшийся круг соплей и слез. Это были дни, когда в Лере проснулась дикая жалость: к себе, к парню с косичками, с мужчине с грудой мышц, который умирал с ненавистью в глазах, к своим родителям, которые бы точно удавились, узнав о поступке дочери, к Кириллу, который тратил нервы на дрянь-сестру, а ведь она этого совсем не заслужила, к Олегу, которой эту жалость бы не оценил… Когда она перечисляла имена и вспоминала лица из этого списка, то не могла найти там ни одного упоминания Разумовского. Как если бы он был скользкой тенью, просто следом на снегу, пропавшем после слякотной погоды. Но потом и он занял свое место, медленно ступая в центр этого крохотного зала памяти. Стоял под светом, как восковая фигура, и на лице его застыло что-то смешанное, путающее Леру в ее собственных чувствах, теплое и холодное одновременно, отстранённое и близкое, напуганное и такое смелое. Сергей был выточен из податливого гранита памяти, и девушка бродила вокруг него, пытаясь понять, какая именно деталь, какая черта вызывает сострадание и к нему. Один раз Макарова плакала дома под одеялом, и ее всхлипывания услышала мама. Светлана ворковала над своим ребенком, а та глупо мямлила, что простуда смешалась с ее предменструальным синдромом, и это время она хочет провести наедине со своей горькой женской долей. Взамен на свою дурость девушка получила теплую грелку, пересахаренный чай и доброе материнское «Держись, Валерчик!». Грелка и чай остыли на прикроватной тумбочке, а пожелание держаться Лера решила оставить на момент, когда будет свисать с самого края своего состония, чтобы вспоминать голос близкого человека и цепляться до тех пор, пока ее пальцы смогут выдерживать тяжесть веса и скрести почву обрыва когтями, лишь бы она не полетела вниз. — Я была не в концлагере. И не на войне. — Перестрелка предполагает агрессию с обоих сторон. Это очень схоже с военным действием. — Но война это другое. Я не знаю, что это… Знаю, что человек защищает свою родину и людей. На войне есть герои. На бандитских перестрелках их нет. — Я понимаю, о чем Вы говорите, когда повествуете о своем взгляде на войну. На нашей второй встрече Вы рассказывали о том, что жизнь достаточно близких для Вас людей находилась под угрозой. Все произошло, когда и Вы, и они находились в смертельной опасности. Давайте попробуем убрать камерность произошедшего. Если, так скажем, это происходило бы в поле… Рядом армейская техника, все стоят в форме, на фоне взрывы, выстрелы, все нужное сопровождение. Ситуация один в один, но мы изменим ее контекст. Попытайтесь представить это, если будет слишком тяжело, скажите, мы остановимся. Попробуйте дать оценку, общую характеристику, опишите чувства. Лера стоит посреди густо заросшего поля, и тяжелые кирзачи давят на стертые ноги, а ноги эти быстро-быстро дрожат. Воздух сухой и пахнет жженой соломой и порохом. Знакомый сюжет проносится перед глазами в новых декорациях: Разумовских одет в рваное и грязное, а на голову его палача натянута зеленая кепка с прямым козырьком. Солнце слепит, но Лера попадает в его голову снова. Опять. Теперь кровь сочится не на бетонную крошку, а сразу уходит в землю, мешаясь с летней зеленью и сухой темной почвой. — Вы хотите, чтобы я почувствовала себя героем? Какой-то солдаткой, которая доблестно спасла товарищей из лап врага? — Я хочу помочь Вам пережить то, что произошло, и для этого нам необходимо смотреть на событие не под одним углом, а крутить его. — Нет, нет, подождите! Сначала Вы говорите о вине выжившего, словно я просто наблюдатель и жертва произошедшего, которая спаслась чудом, а затем просите представить, что я всадила пулю в двух людей не как жалкое боящееся за жизнь существо, а как красноармеец из старых школьных рассказов? Вы думаете, что если я представлю что-то в своей голове, то смогу спокойно выдохнуть и сказать: «О, ну это другое дело!». С таким же успехом я могу думать о том, что мы играли в сраный лазертаг, и потом они сняли с себя игровые жилеты, пожали нам руки и счастливо отправились домой, а не в какой-нибудь морг! Я не чувствую себя ни выжившей, ни солдатом. Я чувствую себя трусливой мерзкой убийцей, которой не хватило с-смелости действовать как достойный человек! — Как, по-вашему, поступил бы достойный человек? Макарова хочет выпалить что-то заученное, идеально отскакивающее от зубов, но вместо этого подавила звук в горле и замолкла. Цепочка поведения ее «идеала» в голове то строилась, то вновь разваливалась на звенья, не позволяя собрать себя воедино и осмотреть. «Остановить, скрутить, вызвать полицию». Ну прямо-таки настоящий Бэтмен. — Иначе. Он поступил бы иначе. — Все прошлые разы мы с Вами составляли списки. Градация шокирующих событий, чувств, связанных с ними, эмоций после. Я хочу, чтобы Вы попробовали составить список тех действий, которые сочли бы достойными. Устно, а потом на бумаге. Первое, что придет в голову, давайте. Лера сдирает сухую кожу губы и пережевывает ее передними зубами. Лере больно. — Он бы смог придумать что-то, чтобы действовать без оружия. — А если бы это повлекло смерть по неосторожности…? Лера морщит нос и крутит головой. — А если бы у бабки были яйца, она была бы де… — Катя. Вы не обязаны рассматривать это как один из вариантов, который мог бы случиться. Это просто теория, бумажная архитектура. Девушка щетинится подобно зверю, которого зажали в самом углу и хотят загрызть. Она хочет одновременно лаять и скулить. Она хочет показать доктору зубы, обозначив, что нельзя тратить их общее время на то, чтобы попробовать разубедить гадость в том, что она является гадостью, причем за наверняка очень щедрый гонорар. Она хочет позволить себе хоть немного довериться тому, кого по окончанию института сможет назвать коллегой. — Хорошо. Я думаю, что… Мне кажется, что я чувствовала бы меньшую вину. Но все равно бы ее чувствовала. — Значит, при одинаковом исходе событий вы чувствовали бы разную ответственность? — Это нельзя сравнивать. Давайте, скажите еще, что если бы я была хирургом, а тот мужик умер бы на моем столе, то это было бы тоже самое, ведь исход один! — В Ваших размышлениях логическая ошибка. Видите ли, Вы проводите аналогию, в то время как наша цель рассмотреть именно Ваши обстоятельства и Ваш опыт. — Тогда можно сказать, что мертвый пациент уставшего хирурга и мертвый пациент пьяного хирурга это одно и то же. — Пьяный хирург сам совершает выбор выпить до операции. Он заранее знает о всех рисках, но делает это в угоду своему желанию получить удовольствие. Попробуйте поставить на его место неопытного. Человека, который провалил операцию, потому что ему не хватило навыков и сил. Лера стоит в операционной, а на металлическом столе лежит закрытый простыней Дагбаев, чей живот от и до был измазан йодом. Внутри разреза стоял расширитель, изо рта свисала длинная трубка, а сзади него пиликали сложносочиненные устройства, сообщающие статус пациента. Силы девичьего воображения хватает лишь на старый лекционный пример медицинской ошибки: неудачный ход вмешательств во время аневризма брюшной аорты. У реанимационный бригады есть куда больше, чем один шанс вернуть его к жизни, но спустя несколько минут безуспешных попыток медсестра монотонно произносит «доктор, фиксируем время смерти». Лера горько выплевывает «восемнадцать часов и двадцать одна минута». — Вы хотите сказать, что я неопытный хирург? — Я хочу, чтобы причины, по котором произошла Ваша трагедия, стали ясны для Вас. Чтобы, отвечая на вопросы, Вы пришли к пониманию самой себя, своих действий и мыслей. Но если мы учитываем все, что Вы успели сказать за время наших сессий, Ваша неспособность даже просто представить, что сделал бы «достойный» человек, хорошо соотносится с выведенным нами образом молодого неопытного хирурга. — У меня есть представление об идеалах. Просто я не способна перенести эти качества на себя. Макарова ловко пробирается к удачно свисающему с потолка тросу, готовясь совершить скачок вперед. Она сильно отталкивается от перил, а затем хватается за него обеими руками и отправляется в хорошо рассчитанный полет — ногами попадает точно в цель, сваливая Алтана вниз, чтобы его клинок звонко упал вниз, а сам он закашлялся от складской пыли. Чумной Доктор прытко прижимает его своим весом вниз и тянется за холодным оружием, приставляя сталь под чужой подбородок. «Всем бросить оружие на пол и поднять руки так, чтобы я их видела!». Наёмники послушно складывают пистолеты вниз и карикатурно встают на колени, пока Разумовский выпутывается из стяжки на руках, чтобы благополучно перехватить заложника Олега и убежать с ним к машине. Да, прокручивая в голове тот день вновь и вновь, в одном из вариантов Лера представляла себе все именно так. Воздушно, легко, правильно. Как в старых фильмах про Индиану Джонса, которые она так любила смотреть в объятиях своего отца. — Как и каждый, кто сталкивается с экстремальной ситуацией, не способен соответствовать созданному в голове образу. Он рушится и оставляет только навыки. — У меня нет навыка убийцы. — Нет, конечно нет. У вас, как и у большинства людей, попавших в опасное положение, есть всего три основные способности. Бей, беги и… — Замри. Да, я знаю о них. — И что бы случилось, если бы вы пошли иным путем, выбрав «замри» или «беги»? Беги. Черноволосый юноша отрубает голову Сергея, словно это было согретое жаром кухни масло. Падает вниз, ударяется об пол, тонет в луже красной жижи. Олег упадет позже. Братская могила для них приготовлена где-то рядом, вырытая на несколько метров глубокая яма, которую зальют цементом, чтобы они лежали бок о бок долгие десятки лет. Замри. Лера делает несколько шагов назад, неуклюже пялится, потому что бьющий ключом страх выключил ее голову, и теперь стены склада сжимаются, а потолок обещает вот-вот упасть. Дуло пистолета направлено прямо на нее. Несколько пуль сдерживает жилет, но ей до одури больно, а затем стрелок соображает прострелить шею, и теперь Макарова не орет, а пытается проглотить потоки крови, стекающие то по глотке вниз, то под плотно прилегающий к телу костюм, окрашивая синеву в багрянец. — Смерть. Какой же ужасный порочный круг. — Вы не находитесь в круге сейчас. Он разрушен, и теперь Вам остается вылезти из-под его завалов. Катя, я сужу лишь по нашему с Вами разговору, но вы создаете впечатление человека, которому свойственно жить совестливо, по закону. Вас посещала мысль сообщить о произошедшем в полицию? — Вы же сами понимаете, что… — Без обстоятельств, которые не позволят Вам этого сделать. Просто чувствовали ли Вы, что в этом есть необходимость? Девушка пусто смотрит в монитор ноутбука, сипло цедя воздух сквозь клетку зубов. Она не помнит. Явка с повинной мелькала в ее голове, но это было частью чего-то само собой разумеющегося, не как идея, рожденная порывом совести, а как часть действий того самого достойного человека, чей образ она ставила на самый почетный пьедестал. Но мама будет плакать. Папа будет пить. А Кирилл… Он упустит свой шанс на исправление, он потеряет любую путеводную нить. Но ведь это тоже обстоятельства, верно? Без семьи, без гнета Разумовского, без страха столкнуться с преследующими ее людьми за решеткой. Лера, ты согласна? — Нет. Я не чувствовала. — Хорошо, я Вас понял. — Я тоже поняла. — Что же? Ноготь звучно сковырнул злосчастную наклейку. Теперь уже до конца. Глаза Макаровой забегали, и она пробует сморгнуть это наваждение, но все никак не выходит, а оно так сильно похоже на острые песчинки. Ведет по шее пятерней и оставляет красный след от пальцев. Нервно держит себя за горло. — Мы говорили с Вами о-о хирурге… Молодом, который допустил ошибку. — Лера оглядывается за спину, убеждая себя, что никто вовсе не повис над ней, вслушиваясь в откровенный диалог. — Никто же не допустил бы его до практики без ведущего врача рядом, да? Кто-то всегда стоит в операционной и смотрит. Никто бы не доверил, если бы знал, это недопустимо, он же вообще должен был просто ассистировать, и тогда в случае смерти вся юридическая ответственность будет лежать на… — Главном враче бригады. Здесь много нюансов, и каждый случай рассматривается отдельно, но… — Нет. Здесь нет нюансов. Здесь все кристально ясно. Сжимает кулак бессильно, не от злости, а от мученических дум, разрастающихся вглубь мозга опасными корнями сомнений. Нет, это вовсе не ответ на ее вопрос «почему я сделала это», не решение проблемы, не оправдательный вердикт. Но нужная часть пазла, который обязан встать на место. — Вы говорили про войну. Что это почти тоже самое, что по обе стороны раздаются выстрелы, а ты где-то посередине. И ты защищаешь своих так же, как и там. Но если ты не веришь в своих? Если ты просто исполняешь обязанность, хотя знаешь, что между своими и чужими стоит знак равно? — Это не то же самое. Это одинаково травматичный боевой опыт. Он остается и у солдат, и у наемников, и у тех, кто просто стоял рядом и наблюдал. Он уникален, но их истоки идут от практически одних и тех же вещей. Насчет веры. Вы знакомы с произведением «У войны не женское лицо»? — Видела лишь отрывок оттуда. Не осмелилась читать дальше. — Если будете чувствовать себя лучше, можете ознакомиться. Это тяжелая книга. Но многие люди, особенно женщины, получившие травматический боевой опыт, находят утешение в том, что они не одни.