Выстрел

Олег тяжело хватается за одеяло и швыряет его в сторону, сминая сложенное в ногах покрывало, он шатается на двух ногах и обнаруживает свое стоячее положение совсем не крепким, перебирает левой и правой, стремясь преодолеть расстояние от кровати до источника тревожного шума за короткие секунды, весь замутненный резким подъёмом думает, из какого тайника будет проще выдернуть уже заряженный пистолет. Густой остаток сна все еще оседает в голове, но это чрезмерно яркое утро, все из себя насыщенное светом морозного Петербурга, точно не является его продолжением — мужчина не спит. Волков топает громче, чем подобает подобным ему, Волков хочет живьем снять с себя кожу лишь за допущение этой слабости, за мысль, что он мог придаться покою, за воображение о беспечности и мирных днях. Растеряв привычную собранность, он стал заметно медленнее, и недавно это допущение чуть не стоило ему жизни. Повторение одной ошибки дважды для него не опыт, а верное самоубийство. Последняя пуля, которая прилетит точно в лоб. Олег рывком подныривает рукой под тумбу и вытягивает оружие, на глазах превращаясь из изнеженного праздностью больничных дней человека в бойца, сменившего постельный покой стойкой Вивера — он уверенно показывается из дверного проема, шаг за шагом приближая себя к виднеющейся цели. Скалит зубы на собственную немощность, потому что она не в праве мешать ему исполнять свой долг и вставлять палки в колеса пылающей ярости бойца, и клянется, что если бы не больной глаз, то он бы уже был готов стрелять. Но из-за обеденного стола, неестественно сдвинутого в сторону, выглядывает белокурая лохматость, тут же схваченная за вздыбленные пряди грубой рукой: Разумовский приложил Леру головой об пол, пока она, чудовищно красная и рычащая на него рысью, колотила его коленом по всему, что попадалось первым. Она выворачивается недостаточно ловко, так, что в пятерне Сережи наверняка остался целый клок от некогда красивой женской прически, но зато успевает отползти под стол и зарядить ногой ему прямо по шее, выбивая из своего соперника злой и болезненный выдох. Тот быстро находится с ответом и толкает укрытие девушки на пол, и тогда оно глухо падает на бок, а Лера остается в слабой позиции, однако соображает ухватиться за уже тянущуюся к ней ладонь и изо всех сил дернуть на себя, превращая их с Разумовским в комок ненависти, пытающийся изничтожить друг друга прямо на полу. Она бьет кулаком не в шутку, не как на очередной тренировке с Волковым или даже наедине с бесчувственной боксерской грушей, по которой не жалко ударить с особой силой — Лера совершенно серьезно, со всей дури, никак не свойственной людям вроде нее, сначала пробивает плечо, а потом, словно взвесив все за и против в моменте, ослабляет тяжесть руки и отправляет еще один удар в сторону вздувшегося то ли от гнева, то ли от побоев лица. Сергей перехватывает руку твердо и больно, расщедривается на будущий браслет из синяков, сжимая запястье до громкого девчачьего визга, и выворачивает конечность так, чтобы дать себе достаточно времени оставить на щеке девчонки горящую краснющую оплеуху, а затем еще, еще и еще, пока принимающая град ударов Макарова не завоет, начав бессильно толкать его в грудь. — Т-ты сволочь! Собственные слова мешаются с диким звоном в ушах, и больше девушка не чувствует в себе сил что-то вымолвить, только слепо и бездумно пытаться хоть еще раз попасть по любому месту, задеть рыжего ублюдка хоть за что-то, но не чтобы он перестал превращать ее в одну сплошную гематому, а чтобы просто причинить ему хотя бы малую часть боли из той, на которую она способна. Пальцы впиваются в кожу головы прямо ногтями: Лера царапает его, пыхтит и рявкает на избивающее ее начальство, тянет у корней, пока лицо Разумовского не перекосится от ноющей пульсации и он не отступит, вновь возвращаясь к обороне. Несколькими днями ранее — У нас есть выбор между «Такси 2», «Астериксом и Обеликсом» и «Васаби». — Кирилл водил мышкой по импровизированному коврику из книги, пока Лера, ссутулившись над столом, перебирала старую игротеку, протирая одну пыльную коробку за второй. — Какой же у тебя узкое понимание французской комедии. И почему вообще французская комедия? Это теперь популярно у зумеров? Для твоего возраста же актуально смотреть что-то вроде «Американского пирога». — Если ты не знала, то смотреть с отцом и матушкой все фильмы с Ришаром — это не значит изучить жанр. Я начинаю с самых верхов, девственных чайных листьев, попсы! Ну а что бы ты поставила? — Мм… — Макарова заговорщицки оглядывается назад, фокусируясь на брате, и затем мечтательно переводит взгляд куда-то вверх, наигранно наивно приподнимая светлые полосы бровей. — «Реквием по мечте», не наш жанр, но настроение самое то! Кирилл быстро нахмуривается и наливается искренним возмущением, хлопая ладонью по кровати. — Лер, уже не так смешно, как в первый раз. — А мне очень смешно. Ставь Астерикса на олимпийских играх, скоро подсяду. Юноша гневно морщит нос и еле сдерживает себя, чтобы не высунуть язык, демонстрируя его справедливо злопамятной сестре. Он быстро находит нужный фильм на одном из пиратских сайтов и двигается в сторону, уступая соседке по комнате теплое место и подушку под спину. — Иди поставь попкорн готовиться тогда, ты ближе к двери. Лера проходится влажной тряпкой по еще одной игре и подклеивает картонный уголок скотчем, оставляя ее в сторону. Когда очередь доходит до старой маленькой пластмассовой коробки, она становится первой из тех, которые удосужились открыть — в ней лежал пожелтевший набор домино, сложенный аккуратными рядами. Макарова хмыкает, доставая несколько костей и перебирая холодный пластик в руке. Игровые дощечки летят в карман, и девушка покидает комнату, громко играясь с ними, чтобы потом, оставшись в одиночестве на кухне, выставить их в ряд на столешнице. Пока микроволновка гудела, взрывая зерна чередой хлопков, Лера возводила маленький ряд и толкала одну из костей вновь и вновь, как совсем умалишенный человек, не сумевший найти себе занятие повеселее. Одна кость задевала следующую, и каждая из них все равно падала вниз, а она все повторяла и повторяла это незатейливое действие, как если бы ждала, что в один момент это прекратится, и фишка с точками замрет на месте, не позволив остальным налечь на нее своим весом. Чудо никак происходило — каждый ряд был обречен на то, чтобы звучно завалиться вперёд, обнажая свои номера взору смотрящего. Блондинка некрасиво морщится и отвлекается на микроволновку: попкорн неприятно шумел, и Макарова сама себя ударила бы головой об столешницу, если бы позволила сравнить хоть еще одну вещь с этими сраными выстрелами, но мысль напрашивалась сама. Только сейчас она не врывалась в голову бестактно, прошибая неприятной ассоциацией как током, а вежливо, но по-скотски просила разрешения войти, как бы наделяя Леру иллюзией выбора, что ее можно просто не пускать и игнорировать. «Такая вселенская тупость. Я же сама думаю об этом. Это же просто, блять, пакет с попкорном, который взрывался так всегда! Да это даже вообще не похоже на звук выстрелов, просто… Просто громкий звук! Тупой, тупой, тупой громкий звук!» Какая большая очередь из вещей, на которые можно злиться, и как же при этом сложно выбрать, с какой стоит начать: на себя, на свой образ мышления, на эту долбанную микроволновку, которая шумела словно специально, на ряд домино, который почему-то падал и падал, а она это не хотела, на Кирилла в соседней комнате, которого она мечтала взять на руки, как в детстве, и вместе проплакаться, но из-за глупости, а не трагедии, на Разумовского, который высылает ей только время посещений, а потом выдерживает тишину в несколько дней, кидая ей собачьи подачки, на Олега, потому что он кашлял и кашлял, а когда перестал, сказал ей скромное «спасибо», но даже не подошел ближе, чем на шаг, на родителей, которые тогда действительно посчитали, что она расплакалась из-за долбанной монополии, но из-за чего же еще, ведь им не положено знать, чем еще промышляет «светлая» голова этого семейства. Лера сгребает все нужное для их вечера в охапку, возвращаясь к брату, и любезно вручает ему целую миску снеков. — Спасибо, Лерчик! Падай давай ко мне. Макарова ловит себя на том, что совершать такое просто действие, как пялить в экран монитора, с днями становилось немного легче — это было не привыканием к среде, просто ее страх, что голову вот-вот пробьет градом размышлений, сменился тем, что ее действительно пробивало. Это оказалось не так губительно, как ожидали от такого потока постоянной рефлексии, но отнимало много сил. Речь героев в кино мешалась с собственными думами, шутки разбивались об острые углы мыслей, а когда Кирилл хватал ее за руку, чтобы указать пальцем на экран и заливисто рассмеяться, Лера нервозно одергивала ее, а потом сердилась на себя же за грубость, и возвращала брату нужное внимание. Он был несносным комом энергии: всегда подвижным, громким, кричащем о себе издалека, и не было ни минуты, когда шило оставляло его задницу в покое, даже когда они просиживали постель за просмотром ерунды, поочередно хрустя всем съестным вокруг. Лера вроде бы помнит о себе, что они похожи, но сейчас под собой чувствует вместо шила иглу, и от этого наоборот боится двигаться, ведь та может впиться еще сильнее. Ощущала себя одновременно бесструктурной и рыхлой, имеющей силы лишь на то, чтобы находиться в плену анализа переживаний. И если заведенная «юла» сбоку отдавала энергию наружу, расплескивая силы в веселых жестах, то Макарова забирала все внутрь, по крупицам собирая ценный материал, чтобы кормить двигатель бесчисленных серых дум. — Че в кармане прячешь? Себе конфет с кухни загребла и не делишься? Лера тепло смотрит на парня, зная, что вывернула бы карман, даже если бы там были самые-самые вкусные сладости, за которые в детстве они могли оставить друг на друге пару-тройку маленьких ноющих синяков. Разочаровывать его не хочется, но приходится — Кириллу протягивают ладонь, полную игральных костей. Он смотрит непонимающе, как на обман, словно его сестра была волшебницей, обращающей шоколад в нечто несъедобное, и даже на секунду сомневается в правильности интерпретации увиденного. — Ха, чего это ты? — Не знаю. Увидела коробку с ними, когда протирала, да и дернуло как-то… Поиграться с ними, что ли. — А ты в курсе, что в домино вдвоем играют? Лера громко цокает и сжимает кулак с фишками обратно. — Да ладно! Я уж подумал, что ты их как талисман носишь. Сразу несколько, чтобы наверняка, ха! Ну знаешь, как четки носят всякие Ахмеды… — Четки носят почти все конфессии в мире, неуч. — И зэки. Девушка звонко перебирает кости руке. — Да. И зэки. Лера помнит, что у Олега были четки. Красивые: субха из черного блестящего камня, на кончике которой висел серебряный полумесяц. Она никогда не думала, что Волков относится к верующим — тот просто доставал их и грел в ладони, мягко сжимая бусины, а потом прятал обратно. Да и на символ удачи это похоже не было. Скорее некий сувенир или подарок из прошлого, которое было так тесно связано с Ближним Востоком. Так бережно обычно хранят память о каком-нибудь друге. У Волкова же были другие друзья?.. — И как же ты ими играла? Макарова смаргивает наваждение в виде мужского смуглого лица, в последний раз увиденного уже без немного пугающего пластыря на весь больной глаз. Показать легче, чем рассказать — она опять строит аккуратный ряд, а когда ставит последнее звено, выжидает несколько секунд, прежде чем толкнуть первое. Поднимает глаза на Кирилла и смотрит. Неотрывно. — О… Ого. Весело. Слушай, я все понимаю, вы, медики, не от мира сего, но мне кажется, что даже Уно будет поинтереснее… — Понимаешь, дело не в этом. Видишь, они падают? — Да-а, весьма наблюдательно. — Макаров давит улыбку и немного хмурится, считая эту странность сестры забавной и при этом подозрительной, словно в действиях его визави таился неочевидный подвох, и вот-вот Лера покажет удивительный фокус. — Как сделать так, чтобы они не падали? Тишину, повисшую в комнате, перебивал тихий гул ноутбука. Глаза юноши раскрылись шире и них сосредоточились и весь его ум, и озадаченность, и даже толика страха, но не как перед опасностью, а как когда тебя хотят обмануть, и остаться в дураках слишком пагубно для и так дурацкой репутации. Он смотрит на домино вместе с сестрой, смотрит как пес, вроде что-то понимающий, но не имеющий возможность сказать, только нащупать ее уловку так тяжело. Кирилл досадно сдается и ждет скорое впечатление от умелого трюка, поэтому как можно скорее выпаливает «Не толкать их!». Глупый, но достойный его ответ. А Лера давит грусть. Лера знает, что то, что сказал брат — это правильно, других вариантов ответа не существует, потому что она пробовала уже десятки раз. — Так нельзя. — произносят с жалостью. — Нужно остановить, когда я уже сделала это. Ты бы смог? Он удивленно чешет затылок и ведет плечом, как бы отвечая «не знаю», а потом, пораскинув мозгами, ставит ряд обратно, приглашая Макарову повторить. Девушка вновь ударяет по кости, и та запускает череду падений, пока Кирилл не подставляет палец, чтобы попытаться это предотвратить. Его план не срабатывает: домино в который раз обращается точками к небу, озадачивая его еще сильнее. — Не знаю. Мне кажется, что никак. Давай, рассказывай, как это правильно сделать! Валерия поспешно сгребает свое «развлечение» обратно в руку, пряча от чужого любопытного взгляда, и, замешкавшись с ответом, поднимает на брата полный тоски взгляд. Так досадно, что она не может научить его тому, что неизвестно и ей самой. — Я тоже не знаю. — роняет слова слишком тяжело для такой глупой забавы. И чувствует подлость в том, что маскирует слабость в такую несусветную нелепицу, как будто прячет в красивую обертку от конфеты кусок пластилина. Сразу в одно время хочет и не хочет, чтобы если ее не раскусили, то хотя бы поняли оттенок той печали, которую приносит ей эта невыносимая немощность. — Хотела бы знать, но сейчас не знаю. Тупо, правда? Макаров смотрит на сестру совершенно иначе, чем когда она затеяла поделиться с ним этой задачей: спокойно, нежно и сочувственно. Он знает, что Лера очень умная — точно умнее его, а может даже всех в их квартире, и вряд ли бы на ее пути смогло встать что-то, с чем бойкая девушка не смогла бы справиться один на один. Кирилл знает это с тех пор, как научился читать по слогам и осознавать самого себя, но сейчас ощущал нутром, как та самая палка все же смогла «выстрелить раз в год», и выдохнувшаяся поблекшая девушка не смогла избежать столкновения с непосильным. Оставалось только гадать, что та усердно прячет и закапывает глубоко-глубоко, корчась от тяжести тайны — люди вроде Леры не выдадут тебе секрет, потому что они крепкотелые солдаты, которых каждый бы взял с собой в разведку. То, что он не мог стать крепостью, в которой бы Лера смогла обрести покой, неизменно наводило хандру и ранило мелкими осколками, но Кирилл всегда обещает держать эти ворота открытыми, если сестра так и не сможет найти себе хоть как-то приют, способный ее обогреть. — Тебя расстраивает, что ты уронила, а теперь не можешь поднять? — наблюдает за собеседницей умным зверьком, с опаской прощупывая тропу разговора. — Мне кажется, что не я. — признается Макарова, скромно тупя взгляд в подогнутые ноги. — Расстраивает… Расстраивает, что вообще кто-то мог толкнуть, и что поднять нельзя тоже, вообще расстраивает, что такое происходит: одна кость зависит от другой, и они всегда упадут вместе, сколько бы их ни стояло. — девушка отдается печали безо всякого жеманства, быстро и прямо, скрываясь в тяжелой темной туче сокрушений. Брат ловит все ее реакции на лету: хочет скорее перехватить их, успеть опередить, пока Леру полностью не захватило неизвестное горе. Он крепко и надежно берет ее за ладонь, ласковым движением забирая белые фишки, и оставляет сестринскую руку греться в своей. — Валерчик… Мне всегда было трудно понять тебя, особенно когда ты не хочешь говорить. Но мне кажется, что если кто-то что-то уронил, грызть себя должна не ты. Сама же говоришь, что упадут все, и это не остановить. Я не знаю, видела ли ты это со стороны, ну или была прямо… Как ты говоришь, в ряду, это уже неважно. Ты не могла не дать упасть, сама же видела. Не нужно тебе строить эти штуки вновь и вновь, лучше убрать этот хлам куда подальше. А если хочешь, я этого гандона, который тебе там что-то уронил, побью! Или гандоншу, мне все равно, за волосы вместе с тобой оттаскаю! Тебя на учебе, наверное, кто-то из этих крыс обидел, да? Или во «Вместе» задирают? Макарова забавно хмыкает и качает головой, реагируя на воинственный порыв доброй улыбкой. — Нет, не нужно никого бить. Меня никто не обижал, не волнуйся, правда. Сам знаешь, что я кого угодно сама поколотить могу, но не буду — помнишь, чем кончается наша семейная любовь к решению проблем кулаками… — Ну Лер! Ничьях отпрысков больше мутузить не буду, мы договаривались! — Я не осуждаю тебя за тот раз, Кир, чего ты… Просто проблему в итоге этим никогда не решить, сам понимаешь. Что тренер всегда говорил? — Да-да, кулаки только для самозащиты, помню я… — Только для самозащиты. Я знаю, что ты всегда за меня постоишь. Ты вообще у меня молодец. Лера ложится головой на чужое острое плечо и горько прикрывает глаза, умоляя саму себя больше не произносить ни слова. Не петь брату песни о честных побоищах, в которых разбиваешь костяшки, пока стоишь за себя, не плести нить лживого достоинства, не натягивать на себя это драное белое пальто, пояс от которого давно волочится по полу, собирая собой пролитую кровь. Она дорожит тем, что в голове Макарова круг ее проблем может быть ограничен задирами на стажировке и злыми языками в стенах института — читает немую молитву, чтобы мерзкую реальность надежно заменял хотя бы этот светлый образ. *** — Вам не кажется, что я просто учусь газлайтить саму себя? Если изо дня в день повторять себе, что все хорошо, ты в конце концов в это поверишь. Макарова тихо и монотонно гнула свою линию, теребя свисающий провод наушников пальцем. С каждым сеансом нужда контролировать поток слов становилась слабее, но структура мыслей все сложнее, как если бы у тернистого лабиринта появлялось новое незнакомое путнику ответвление, возможно приводящее в тупик. Алексей Викторович повторял ей, что в их деле тупиков быть не может — это больше схоже с мазками, дополняющими целостность картины. Лера считала, что в таком случае они пишут «Апофеоз войны». — Вы начали убеждать себя, что все хорошо? Человек по ту сторону экрана всегда беседовал с ней неизменно медленно, но четко, чтобы девушка не гналась за каждым словом, а порционно получала необходимый вектор размышлений. Голос врача был схож со многими из тех, что она слышала на лекциях, но в нем было гораздо меньше равнодушия и томительной скуки, отчего звук не колыхал внутренние женские нити тревоги, а, наоборот, стремился распутать, пусть те и скользили из рук прочь. — Не могу назвать это так. Скорее иногда пытаюсь делать вид, что все в порядке и ничего не произошло. Стало получаться. Но я не вижу в этом правды. — «Это поправимо» и «это не произошло» в разных категориях. Вы знаете, что событие уже случилось. Мы идём из этой точки, её нельзя исключить или не обращать внимание. Но вы сказали, что стало получаться. Можете описать подробнее, пожалуйста? Что вы ощущаете, когда есть возможность избежать воспоминания об инциденте? — Я пока что не понимаю до конца. — пожимает плечами и, нахмурив светлые брови, ищет ответ в пылинках, налипших на клавиатуру. — Просто бывают моменты, когда этого всего нет в голове, и я даже не успеваю поймать момент. Что-то делаю, чем-то занимаюсь, может говорю или даже что-то смотрю, а потом как током прошибает. И опять оно в центре внимания, с новой силой. Лера не считает минуты тихой глади внутри себя чем-то заслуженным. Это чувствовалось как «просто забыла», но чрезвычайно колко: забыла вытащить белье из стиральной машины, забыла забрать посылку из пункта выдачи, забыла поставить будильник на утро или вытащить размораживаться мясо, а ещё забыла, что совсем недавно убила сразу двоих. Прошлое возвращается внутрь головы холодной морской водой, соль от которой больно разъедала мякоть, и шум от волн стоял аж в самых перепонках, так, что хотелось залезть глубоко внутрь уха пальцем. Лере очень стыдно, что она забывает об этом, но будет ложью сказать, что это не самые лучшие моменты в череде беспросветных дней страха. — Звучит как прогресс в вашей работе над собой. Моменты «просветов» становятся чаще? Вы пробовали фиксировать их письменно? Может изменился формат мышления, когда старые мысли возвращаются к вам: о чем вы думаете, что чувствуете, как воспринимаете это? Макарова ныряет в сумку, нащупывая в ней небольшой блокнот со львом на обложке. Она завела его на второй консультации, а по окончанию терапии, если достигнет его, мечтала сжечь. Его вели достаточно строго, как следует делать с учебным конспектом, но возвращаться к предыдущим страницам можно было только преодолев порывы отвращения. Там не было ни подробностей кровопролития, ни имен, ни каких-либо примечательных деталей, позволивших бы сделать вывод об обладательнице, а все ключевые моменты тайно обозначались понятными только ей символами. «07.04, 19:00 Состояние: 6/10 Чувства: злость, тревожность, к вечеру смена на спокойствие, после ужина опять тревожность, стыд. Не помню, что делала утром. Родители уехали до завтра, сидела с Кириллом, мы убирались на кухне и в комнате, потом он ушел к друзьям. Одной было тяжело. Когда остаюсь одна, сильно в себя ухожу, хотя компания из людей мне тоже не нравится. Могу немного побыть собой одна, когда пошла умыться после уборки на кухне, проплакалась. После слез была агрессия, задумалась над тем, чтобы поехать в зал. Передумала, дождалась Кирилла, он хотел провести вечер вместе. Мне было стыдно смотреть с ним фильм, он сказал мне много добрых слов и хотел поддержать, я вела себя прохладно, он знает, что я недоговариваю, терпит. Мне его очень жаль. Я чувствую себя плохой сестрой. Я пыталась сказать ему что-то с помощью домино, но это было очень глупо, и он подумал, что меня кто-то обижает. Сказал, что грызть себя должен тот, кто «уронил», и мне кажется, что я сама часто начала об этом задумываться и подводить свои мысли к этому. Я стараюсь не думать о С., но, когда говорю слово «злость», перед глазами возникает его лицо. Очень много злюсь в последнее время, не могу определить источник, но знаю, что это злоба.» Лера крепко сжимает блокнот, как если бы кто-то захотел его вырвать, и косится в сторону, боясь, что за спиной может появиться чья-то тень.Она читала строки оттуда быстро и тихо, как и всегда стараясь быть маленькой и незаметной, когда речь заходила о людях за стеной. Конечно, Сергей с большой вероятностью мог прослушивать каждый их разговор — не очень он уж похож на человека, уважающего чужую конфиденциальность, а за собственную безопасность и покой мог размазать по стенке, даже не задумавшись. Но Лера все равно существовала в стенах комнаты с постоянной опаской, словно если Разумовский услышит ее ропот вживую, он разразится страшным гневом. — Злоба характера людям, которые оказались в вашей позиции. Она может возникнуть по разным причинам. Например, защитные механизмы, которые раньше помогали справляться с болью, могут ослабевать, что приводит к всплеску негативных эмоций, включая злобу и агрессию. Это если говорить про злобу, направленную на себя. Раньше Вы чаще говорили о чувстве вины, нежели о ней. Злоба, направленная на Ваше окружение, может быть связана с тем, что оно не удовлетворяет Ваш запрос на понимание. Вы не особо общаетесь с теми людьми, которые в курсе, верно? — Не особо. Мы видимся только перед сеансами с Вами, и диалог редко составляет больше нескольких слов. — То есть среди всех людей, с которыми вы взаимодействуете, общение с ними происходит реже всего? И при этом человек, которого вы называете С., все равно вызывает у Вас злобу сильнее остальных? — Я злюсь на него, когда задумываюсь над источником своих проблем. Я знаю, что во всем виновата сама, но все эти обстоятельства… Черт, да если бы не они, я никогда бы не оказалась во всем этом. Я и представить себе этого не могла бы, понимаете? — Понимаю, Катя. Порой некоторые люди на нашем пути сбивают нас, и винить их в этом — нормально. Есть ситуации, когда действия другого человека вынуждают нас поступать по его воле, а не своей. Мы с Вами очень мало затрагивали то, как Вы попали в то происшествие. Не желаете поделиться? Лера с толикой ужаса смотрит в монитор компьютера и сглатывает ком страха, скопившийся у самого нёба. Нехорошо, если кто-то узнает подробности. Также нехорошо, если кто-то узнает, что она их рассказала. Она беззлобно морщится и думает, как правильно исказить правду и скрыть детали, поменять все так, чтобы ее поняли, но не быть пойманной за руку. Макарова начинает вести нить повествования тихо, запинаясь чуть ли не через каждое слово — пока мямлит свою предысторию, слышит по ту сторону экрана пометки карандашом и тяжелое мужское дыхание. Она с трудом шепчет слова «деньги», «наемный», «задание», произносит их с горькой насмешкой, понимая, что все это с самого начала кричало о неприятностях, и не видеть в этом опасности мог только глупец или самый отчаявшийся в мире человек. Лера замолкает в ожидании чужого заключения, но слышала лишь то, как терапевт дальше исписывает бумагу. В миг ей стало жутко, что это было последней каплей, и теперь он точно захочет обратиться в органы, но эти размышления прервал резко всплывший на экране мужской образ: это был человек лет сорока, с ярко выраженными некрасивыми морщинами на лбу, но по-собачьи добрыми карими глазами, спрятанными за линзами очков. Он показывал девушке тетрадный лист, на котором было видно зеркально отраженную фразу. «Катя, Вам нужно дистанцироваться от этих людей, если вы не хотите, чтобы все повторилось. Вы правы насчет домино. Вас действительно толкнули.» — Я поняла Вас. — в оцепенении блеет Макарова и качает головой, принимая то, что она согласна этим — Разумовский подвел ее к черте, за которую она свалилась. Она уверена в том, что последняя дрянь, причем дрянь с большой буквы, но Сергей оказался рядом, чтобы это качество раскрыть — словно он знал, что Лера сможет выстрелить, поэтому так смело шел на эшафот. Он знал с самого начала, с ее первой выпущенной в мишень пули. *** Разумовский откладывает наушники в сторону и в недоумении пялится на стену, за которой находилась Лера. Иногда ему самому было неловко, да и к тому же Олег постоянно бубнил что-то про «личное» и всячески протестовал против его справедливого любопытства, говоря Сереже, что тот сам был за тайну общения, а сейчас ведет себя, как КГБшник на пенсии, но Сережа считал, что делает все для их безопасности, и если у Лера осмелится сказать что-то про них или их местоположение, будет замечательно успеть среагировать. В последнее он никогда не верил до конца, где-то внутри все равно цвело собственническое чувство, что Макарова может быть предательницей только по неосторожности, а так она как собака, готовая залаять на любого чужака. Просто нужно быть осторожнее с ее ветеринаром. Волков под вечер крепко уснул, поэтому обсудить с ним подслушанное возможным не было, да и наверняка он бы вновь оскалился и придумал бы для него очередное неприятное нарицательное, связанное со службами слежки. Конец сеанса даже не смутил его, а ввел в животное напряжение — неприятное жжение в мышцах, натянутых перед рывком вперед. Он беззвучно следует в коридор, где шуршали одеждой — у них с Лерой была совместная нелюбовь к формальному этикету, поэтому искать друг друга в большой квартире, чтобы попрощаться, обычно никто не хотел. Девушка молча приходила и уходила, обмениваясь парой слов разве что с Олегом, когда тот был в гостиной. Сергей без дела выглядывать из комнаты не желал. — Кхм-кхм. — обозначает свое нахождение рядом, пока Макарова кутается в куртку и ищет, куда в ее отсутствие повесили ложечку для обуви. Она с тревогой оборачивается назад и прочесывает местность в поиске источника звука — смотрит на Разумовского огромными распахнутыми глазами, как если бы вместо него в гостиной появился полтергейст. «Он знает» «Она знает, что я знаю» — Ну… Как все прошло? — с толикой вежливости начинает Сергей, делая несколько шагов вперед. Он ступает медленно, но твердо, как большая дикая кошка. Лере отступать некуда: позади нее стена бетона, а побег в дверь — это падение куда-то еще ниже, чем она находится сейчас. — Да нормально вроде. — неуверенно пожимает плечами и прячет руки в карманы, сминая ссохшийся носовой платок. Она смотрит на Разумовского вопросительно, может даже с промелькнувшей мольбой уйти — так будет лучше для каждого. А у Сергея не было намерений ее останавливать. Пускай идет, куда хочет, ему вообще все равно. Но погрозить пальцем было делом святым — «знай, Лера, где твое место. И больше ни шагу вперед». Дело же было совсем не в том, что она наболтала лишнего. Просто начала кусать руку, которая дает, да еще и с такой обидной претензией — Разумовский во всем виноват! Он же не виноват, правда? Может если только совсем чуть-чуть, где-то не успел сообразить или среагировать, но он честно не специально. На месте Валерии он бы гордился своей способностью выживать. — То есть все хорошо? — Да, все хорошо, — более напористо отвечает Макарова, проявляя жесткость, чтобы от нее отстали. Она же не сделала ничего плохого? Вряд ли мужчина слышал, она ведь говорила совсем тихо, а если и слышал, то всю ситуацию она переврала так сильно, что с задачей не справился бы даже самый пронырливый мент. Что ему вообще нужно? — Если это все, то я пойду, Сереж, мне домой пораньше надо. Девушка поспешно поправляет кроссовку второй ногой и разворачивается на сто восемьдесят градусов, протягивая руку к дверному замку. А спина чувствует чужой взгляд — жжет почти как от двух лазеров. Нога почти успевает перешагнуть порог квартиры, как сзади слышится едкое, на тон более высокое «Тогда напиши, когда я перестану быть источником всех твоих проблем». Дверь дергают обратно. Лера спускает сумку с плеча на пол и возвращает к Сергею абсолютно все свое внимание. Она больше не кажется такой маленькой в своей немодной синей курточке, и в каждом зрачке не по вопросу, а по кольцу огня. Бледная, но розовеет с каждым своим движением. — Ты подслушивал? — больше, чем на генеральшу, Макарова похожа на взбесившуюся жену, застукавшую благоверного за непристойной перепиской. Сначала в ее злости читается грация, ведь шагает она как пантера, но затем каждая повадка все больше походит на мужскую, как выучил ее Олег. Сережа вывел ее на это. Сережа молодец. И сейчас он все решит, заставит расставить точки куда надо, это ведь его совершенный навык. Если не выйдет — добавит каплю дипломатии, ему почти не жалко. Надо же давать поблажки болезненным, он как никто другой знает. — Ну да. А ты как думала? Мне плевать, о чем вы говорите, я в чужое личное не лезу, но как-то глупо ожидать, что я не бу- — Ты, блять, подслушивал? Все это время? Разумовский неприятно щетинится от женского ругательства и даже каменеет — каждым волоском на теле чувствует, что несет Леру куда-то не в ту степь, и она задирает планку выше, чем позволено, значит этот истеричный пыл пора остудить. — Буду этого делать. Да какая тебе вообще разница? Твой трёп мне неинтересен, я слежу, чтобы ты лишнего не наговорила. Это и твоей безопасности касается тоже, если ты не в курсе. Охладись, иди потрогай траву и не драматизируй. Свободна. Это ни на йоту не помогает. Слова возымели обратный эффект, и каждое было как бревно, подкинутое в уже раскаленную печь — с трубы валили клубы черного дыма, все вокруг озарялось жаром и трещало. Он даже не видел ее такую: с раздвинутыми плечами, надутой грудью, скошенными вперед бровями и злой морщиной между ними, слишком заметной для такого молодого лица. Тонкие губы Леры сжались в гармошку, и вся она целиком насупилась как большой разъяренный индюк. Сережа быстро прикидывает, в какой момент успел переборщить, но при этом старается не отставать от юной коллеги, принимая холодное выражение лица и уверенно складывая руки спереди. Пусть позлится. Может и отпустит ее побыстрее. — Какой же ты фантастический урод. Ты думаешь, что я что-нибудь рассказала бы, когда это я спасла твою шкуру?! Ты правда так думаешь обо мне?! Лера багровеет и тяжело дышит, в ярости пытаясь разглядеть в Сергее хоть что-то от человека. Но она видит лишь большую черную дыру: ледяную, засасывающую в себя жизнь. Расчетливую, подлую, недостойную, играющую с ней в кошки-мышки, даже когда все предельно серьезно. Он знал каждое чертово слово, которая она давила из себя на сеансах. Каждое откровение, каждую деталь, каждый долбанный вечер, который она прожила в сжирающей ее агонии. И никогда не оказывался рядом. Держал свой рот на замке, пока речь не зашла о нем — тут Разумовское эго не выдержало, треснуло пополам! — Я не… — Я не что?! Я не слушал твои звонки, когда ты общалась с врачом? Я не мразь, которую начало корежить, когда про нее заговорили? Рыжеволосый мужчина мрачнеет, принимая суровый, неприветливый вид. Даже сжимает кулаки до виднеющихся под кожей прожилок. Но стоит на месте скалой, свое спокойствие считая безмерным великодушием. — Фильтруй. Не с подружкой разговариваешь. — пока что равнодушно тянет Сергей, убеждая самого себя, что обрести страсть к этому конфликту — это все равно, что вылить туда тару горючего, а пламя от него обожжет всех до единого. Он чувствует что-то личное, он даже знает, что его смогли уколоть, но кажется сам допустил оплошность — надо было отпустить это недоразумение с миром. Глядишь, простили бы. Все же меценат. — Что, не нравится? Я думала, ты любитель послушать про себя. Так слушай. Во всем виноват ты, — каждое слово — шаг вперед. Лера идет решительно, с дурной смелостью, когда человек не боится получить оплеуху. — Я думала, что это было мое решение, что только я виновата в том, что случилось там. Что я заслуживаю все муки, которые происходили со мной каждый чертов день. Но это ты вложил мне тот блядский пистолет в руку. Это все ты виноват! Лера ниже него на голову. Этого расстояния хватает, чтобы смотреть на приблизившееся рассерженное лицо женское лицо свысока: отсюда видно каждую гневную морщинку, каждую каплю выступившего на висках пота. И так ничтожное пространство между ними вовсю пронизывается мстительными грозными чувствами, от которых закипала кровь. — Да. Я виноват. И что? — хочет уронить бесчувственно, но его губа злобно дрожит, а в глазах страшно сверкают обнажившиеся белки. — Это все, что тебе надо, чтобы успокоиться? Для этого люди занимаются терапией? Я виноват. А ты их убила. Такая вот правда жизни. Макарова сгорает от чужого непонимания. От корысти в его слловах, каждое из которых продумано, когда она не думала над произнесённым ни секунды — выдавливала всю застойную желчь, в надежде, что скрученный живот отпустит, но становилось только горько на корне языка. От его насмешки и пренебрежения, от стойкости в голосе, который должен был дрожать. — Ты очень бесишь меня, Макарова. Поэтому если ты услышала все, что хотела, наматывай свои сопли на кулак и уходи. Ты нихрена не знаешь про чувство вины, и если тебе будет везти дальше, то и не узнаешь. Au revoir, ma chérie. — давит ей почти что в самое ухо, красное от хлынувшей к нему крови. Неглижирует ее пылом и остекленевшими глазами, равнодушно разворачиваясь прочь. Не каждый день такое услышишь от Разумовского, но бедняжка переживет и не развалится. Остальное ведь пережила. Она чувствует себя почти оплеванной. Мелкой лающей собачонкой, усмирить которую можно простым ударом башмака по морде: бессильной, рычащей, ничтожной. Настолько незначимой, что если бы она провалилась сквозь землю прямо здесь, в прихожей Сергея, то этому не уделила бы внимания ни одна живая душа. Обсмеянная и нелепая, до абсурда несущественная мелочь, обладающая правом существовать лишь по чужой доброй воле. — Извинись. — с придыханием выплевывает девушка, копящая влагу в глазах. — Чего? — оборачивается Сережа, на лице которого застыла злая усмешка. — Извинись. За все, что случилось. Ты должен извиниться. — Твой лимит розовых обнимашек был исчерпан, когда ты закатила истерику в ванной. Повзрослей. Лера слышит хруст треснувшего внутри стекла. Каждый порез от него делает напряжение в мышцах ярче, каждая капля крови раззадоривает, и из набирающего обороты колес локомотива ярости начинает валить густой черный дым. Она дышит по-сумасшедшему быстро, до пляски темных пятен перед глазами, и от такой вентиляции легких голову сносит в разы быстрее: шкала терпения лопается и ртуть кипятком бьет наружу, сжигая остатки здравого смысла и терпимости. Девушка пыжится, стаскивая с себя куртку и роняя ее на пол, а затем настигает Сергея в два шага, пока тот не успел скрыться в проеме и поставить в этом разговоре жирную унизительную точку. Что есть дури толкает его в спину, почти с разгона — мужчина пятится вперед и почти пикирует вниз, в яростном недоумении оборачиваясь и выискивая в Лерином лице хоть каплю сомнения в том, что она сейчас творит. Но там виднелось лишь чистое буйство, в котором не было ни примеси страха, ни примеси каких-либо сожалений. Макарова лупит его по спине, пока раздосадованный таким окончанием вечера Разумовский не перехватывает тонкие женские запястья мертвой хваткой, уводя их наверх. — Как-то очень некрасиво выходит. Я девушек не бью. — тяжело дышит он, с усилием стискивая чужие руки. Но Лера не слышит и двигает гендерные рамки поединков в сторону, бросая голову вперед: лоб больно прилетает в чужой острой подбородок, разбивая и так ссохшуюся нижнюю губу. Сережа поднимает рассвирепевшие глаза на оппонентку и обнажает зубы как дикое разбушевавшееся животное, злая бойцовская собака. Они катились в гостиную неистовым кубарем энергии: в ход шли кулаки, ногти, пинки, битые вещи, к осколкам которых не прикасались, словно в своем разыгравшемся бешенстве каждый все еще мог нащупать грань, переступив за которую можно дойти до чего-то непоправимого. Лера визжала, как больно раненый зверь. Все ныло до дурного головокружения, но жажда задеть еще была неутолима — спортсменка решительно преодолевала исступление побоями и стремилась вперед, к еще одному удару. — Я верила тебе! Проект, помощь, как-то достоинство, какая-то долбанная честь. — срывается на крик до боли в связках, пуляя в мужчину попавшуюся под руку кружку, но промахиваясь. — А ты оказался подонком, подлым подонком, как все вокруг и говорили! Я сломана из-за тебя! — А ты драной неженкой, у которой дефицит внимания, но я особо не жаловался, как видишь. — шипят ей в ответ, уворачиваясь от летящих предметов. — Мейсенский фарфор! Идиотка! *** Волков ошеломленно хватается за затылок, нервно потирая темные отросшие волосы. Глаза мечутся между двумя вопящими и кряхтящими людьми в попытке понять, кто из их защищается, а кто стремится атаковать. Анализ был безрезультатным: они по очереди то выбивались из сил, отталкивая противника свободными конечностями, то кидались вперед, слепо впиваясь в покрасневшие тела, облаченные в изрядно смятую одежду. На Валерином лице горел отпечаток крупной мужской руки, а нос слабо кровил, пачкая искривленный рот. Сергей был измотан не меньше: глаз наливался свежим синяком, который красовался прямо под рассеченной нахмуренной бровью. Руки обоих были покрыты россыпью синеющих пятен, и каждое движение от боли становилось все более нелепым и скованным. — А ну разошлись! Кому помогать первым, Олег не определился — он ринулся вглубь комнаты, ныряя прямиком к клубку неистовой ненависти: Леру грубо оттаскивали за плечи, а Сережу толкали ногой, расцепляя друг от друга, чтобы те могли хотя бы захлебнуть воздуха. — Я ненавижу его! Пусти меня! Рыжий ублюдок! Блондинка неугомонно брыкалась, пока Волков, силой пытающийся создать дистанцию, стискивал ее в безболезненной хватке, охлаждая об поверхность кухонного кафеля. — В жопу иди, шизичка, я сейчас встану и тебя в эту плитку закатаю. — рыкнул мужчина, убирающий россыпь лохматых взмокших волос назад. Он угрожающе дернулся, но его успели осадить, вновь оттолкнув подальше, чтобы между этими спарринг партнерами был метр хотя бы безопасного расстояния. — Выдохнули. Оба! Макарова несчастно спрятала лицо в пол, сцеживая воздух сквозь плотно сжатые зубы. Она знала, что ее жалели. Но если бы была возможность хоть еще один маленький разочек задеть чужое наглое лицо, выпустив на объекте всех своих бед так плотно скопившийся пар, она бы обменяла ее на любое настоящее увечье. Разумовский злобно пыхтел, пряча больной глаз за ладонью — пытался сморгнуть и гнев, и фейерверк ярких искр, то и дело всплывающих перед помутневшим взором. Мог и даже хотел отправить озверевшую девчонку на больничную койку, но почему-то не стал. А сейчас с досадой думал, что стоило бы, чтобы больше никто не смел колотить его в собственном жилище. — Серый, что произошло? Что вы тут устроили? Тот сердито смотрит на Волкова исподлобья, раздраженно гаркая «у этой спроси», и воротит нос от разбирательств, с обидой потирая больные места. — Валера. Валерчик, — Олег плавно разжимает руки, позволяя девушке высвободиться, но все еще стоит начеку, в боевой готовности вновь броситься их разнимать. — В себя приходи и рассказывай мне, что да как. Давай. Лера стыдливо пытается обтереться об пол, но ничего не выходит — ее лицо по-поросячьи розовое, отекшее и влажное от смеси слез и сопель. Наверное, еще никто не видел ее настолько жалкой и ослабшей, бьющейся в своем безумии, от которого у нее самой волосы встают дыбом. Она несмело отрывает его от кафеля, поднимая на мужчину затравленный, глубоко несчастный взгляд: в колодце зрачков билось все то, что она никак не могла в себе обуздать. Губы ломаются то ли в попытке что-то произнести, то ли от нахлынувшей к глазам влаге, нелепо дрожат и поджимаются, мешая вымолвить даже слово. — Я просто хотела, чтобы меня кто-то понял. Но есть только вы. — захлебывается собственной речью, понимая ничтожность своего положения. Какой великий позор.