Мой друг назвал тебя принцессой...

                    Нечасто случайный кок, чью роль успешно исполнял Цубаки, баловал экипаж кулинарными изысками. Чаще всего они закупались готовой провизией типа бастурмы или солонины — тем и питались, не ропща без повода на хлебосольную судьбу. На берегу, в тавернах, дела обстояли иначе и это давало душеньке разгуляться вволю, лишь бы желудок потом не просился на долгосрочный выгул. В случае внезапного нападения противника, конечно, можно было деморализовать — и еще как. Не без позора, конечно. Но желательно было обходиться без подобных казусов.                    За такие вылазки отвечал Шитан. Матерый волк пивных морей, он знал, куда завести компанию, чтобы наутро не столкнуться с последствиями примененного биологического оружия.                     И уж совсем нечасто на подлодке можно было побаловаться свежей выпечкой.                     А вот в этот раз что-то пошло не так. Ну, понятно что на самом деле. Корабль. Судно не сбилось с курса, но останавливаться в стране любви уж точно не следовало. Кое-кто, не будем называть имен, но стрелы таким воинам обламывать еще в младенчестве следует, решил воспользоваться ситуацией и пропал с концом в самой сердцевине благоухающего розами французского городка. Не Париж, конечно, но местные крали так же горячи, как и в столице.                    Как и местная выпечка ничуть не хуже хлебобулочных изделий парижских пекарей.              Завтрак, надо заметить, вышел бы славный: впервые за долгое время элегантно, насколько позволяла романтика кочевой жизни, сервирован стол, даже салфетки на алюминиевых блюдцах белеют, словно только что распустившийся хлопок. Кажется, даже на Карин плохо влияет духота узких улочек, где воздух густеет от комплиментов и легких взглядов. Кофе в маленьких чашечках скоропортящиеся сливки, которые даже в морозильном отсеке не должны застаиваться… Масло в пиале — специально к сдобе. И море света. Утро затапливало камбуз, вытесняя с легкостью тени и тягучую дремоту. Оно будто облегчало сам воздух, разбавляя солнечным светом, который сочился сквозь иллюминаторы с щедрой скупостью. Бери — и мажь на хлеб вместо лимонного, солоноватого джема.                     Да вот только завтракать Фене не хотелось.                     — Э-эй..? Ну ты чего? Заболела что ль? Такая скучная… — с неподдельным сочувствием в голосе протянули близнецы. Впрочем, это не помешало братьям сразу же отвлечься на угощение. С утра воины были готовы к чему угодно — лишь бы это можно было съесть. Фена пока что в этом качестве не рассматривалась, так как провианта хватало надолго. Девичьи проблемы не самая аппетитная вещь в мире, не так ли?                     В отличие от хрустящих, подогретых круассанов с разнообразной начинкой (и без). Таких продолговатых и объемных. Кажется, нечто отдаленно напоминающее их девушке померещилось сегодня с утра в очередном кошмаре. То, что утреннее происшествие было всего лишь сном, Фена с легкостью внушила сама себе и почти забыла про досадное недоразумение.                    Если б не эта чертова булка. Сначала круассан (нет, все же слишком изогнут). Потом французская булочка (нет, слишком маленькая). Потом горбушка багета (да что ж такое?!).                          Оставалось пить кофе (без сливок). И пытаться делать вид, что она тут одна. Ну ладно, можно сделать скидку «муравьишкам», все равно от них никуда не скрыться. И ни в коем, даже в самом крайнем случае, не смотреть налево. Огосподижтыбожежтымой. Вот кому-кому, а ее ночному кошмару никакие муки совести не мешали наслаждаться сдобой. С маслом. Со сливками. Которые иногда подтаивали и стекали, стекали, это нечестно, как они стекали.                     Мысленно она уже наорала на парня за отсутствие манер. Как мечом махать — так самый аккуратный из аккуратнейших. А как столовым ножиком управляться — так с этим у нас сложности. Недостаточно длинный, что ли?                    Очередная белая дорожка удлинилась, на секунду замерев у обрыва краюхи и полетела вниз, чтобы распластаться на салфетке, смешавшись с белой кашицей из бумаги и павших ранее сородичей.                     — Хочешь?                    —А?                    Девушка и не заметила, как вынырнула из воспоминаний прямо в чужую тарелку — во всяком случае взглядом.                     — Н-нет. Юкимара… Что ты? Я сегодня нет… Не хочу молочного. Ладно? Я только… — она залпом выпила кофе. Поморщилась, как от алкоголя. Промокнула резким движением уголки губ. Салфеткой. На которую поставила чашку. Ну и ладно, не чайный же сервиз из приданого Карин это был? И под звон покатившейся по столу посуды покинула заседание голодных и ошарашенных.                    Самое время пойти и запереться в туалете — чтобы точно не беспокоили. Это все равно меньшее из зол при условии того, что Юкимара засек утром лазутчика. Скажем так, похоронить девичью честь пышно, с почестями и фанфарами. А потом повеситься. Но тогда она не попадет в Эдем, не исполнить волю отца и вообще похерит все, что было уже сделано. И все из-за какого-то парня.                    Ну, допустим, не из-за какого-то, а из-за Юкимары. А он—то парень ого-го.                     Где-то на этой мысли Фена осознала себя всхлипнувшей в подушку, и окончательно смирилась с неизбежным.                    В конце концов он молодой привлекательный парень, который вроде как зла ей не желает, даже пытался приободрить вчера ночью. В хорошем смысле, а не в том, который она уже себе напридумывала. Тяжкий вздох огорчения. Можно и в таком… Она вздрогнула, задетая воспоминанием по самое нутро. Воспоминанием о собственных мыслях, о том, чего еще не случилось — и вряд ли случится. Его глаза напротив, сверху. Затаенное дыхание не ерошит челку, не трогает лба. Он медленно наклоняется к ней и позволяет теплому воздуху на выдохе коснуться шеи… ключицы. Его губы… Какие у него губы? Твердые и жесткие или мягкие и податливые? Как бы он ласкал ее?                     Да с чего бы?              Они едва ли не каждый день препираются по поводу и без. Вряд ли юная госпожа интересует воина так же, как искусство ведения боя. Этому делу он отдается со всей возможной страстью. А не ей. Фена... Она только тень его прошлого, внезапно просочившаяся в настоящее. Досадный объект охраны. Юкимара присягнул ей, этого не отнять. Но думает ли он о ней как о ком-то более значимом, нежели салаге, которую следует случайно не уронить за борт и не позволить снова влипнуть в неприятности на чужой посудине? Вряд ли, вряд ли она ему по-настоящему интересна, когда в каждом порту едва не артель девиц в распадающихся от одного взгляда рюшах изображают желание так умело, что всей воды океана не хватит остудить чресла просоленных по самые подвязки морских волков...                    Горечь от этой мысли отрезвляет и вспарывает желудок, как брюхо рыбы, приготовленной морской стихией в подношение прожорливому человеку.                     Да, с чего бы он оказался сейчас здесь, в расстегнутой рубашке с закатанными рукавами, со сбивающимся голосом, с хрипотцой на каждом выходе куда-то вниз?                    Она прикрыла глаза, надеясь уснуть. Но куда там с такими-то приключениями, после чашки кофе и вопросов Юкимары? Одного вопроса. Кажется, это была забота. Или ей просто хочется видеть в насмешке то, чего там нет? Господи, какой позор: она пялилась на то, как он ест! И самое страшное, что думала совсем не про еду. А он об этом и не знает. Это еще страшнее. Хорошо, что…              …тук-тук-тук…              … твою мать.                     А если это он?!                    За ту лихорадочную секунду, что Фена перебирала в голове причины, по которым Юкимара бы ни за что не постучал к ней и возможными отговорками, голос Каэдэ пробился сквозь дверь:                    — Карин от имени всех спрашивает о твоем самочувствии и интересуется, не ухудшилось ли оно после того, как одна из чашек совершила путешествие сквозь пролив «Кофейный»?                     После чего, на волне облегчения, Фена заверила посла доброй и не очень воли, что все в порядке, хоть она правда чувствует себя неважно; поинтересовалась ущербом, нанесенным фарфоровому чуду; получила заверения в том, что посуда выстояла (ведь в шторм не берут хрупких вещей, правда?), а ее обладательница ничуть не зла; поручила передать ответные извинения девушке; упала спиной на койку и притворилась, что кошмары на сегодня закончились.                     День только начинался.                     Оставалось дождаться Шитана из очередной любовной вылазки и распрощаться с французскими берегами. Полный вперед, так сказать. И где его нелегкая носит? Ясно где, на самом деле. Неужели оно того стоит? Эти девицы. Что они могут дать такого, что даже у «гоблина» сносит крышу? Что такого может предоставить она сама? Белой диковинкой хотели обладать только из-за ее необычного внешнего вида. Получить, поставить клеймо, расписаться «тут был…», и даже, возможно, не испытать влечения — настоящего удовольствия. Использовать как вещь.       Девушка поежилась. Неприятные мысли вызывали тошноту, ее бросало в озноб как в трюме о стены во время качки. Неужели и правда заболела? А может это голос Эдема, нездоровый, тянущий силы? Или же нечто иное, связанное с ее чувствами к Юкимаре и… к самой себе? Или нелюбимый кофе все же дает знать о взаимности чувств к ней?                     Откинула повлажневшую челку со лба. Белые пряди напоминали буруны на волнах. И девушка уже тонула в предчувствии. Кажется, скоро начнется шторм. Фена и сама не сказала бы, с чего так решила.              Но вскоре мерное покачивание, которое по привычке уже и не замечала, сменилось рваными па, будто море пыталось сыграть в корриду с суденышком, и набегало на его блестящие бока, стараясь уколоть металл болезненными раскатами. Рокот стихии резонировал в висках. Приплыли.                     Глаза затянуло тучами, веки потяжелели, налившись свинцом. Между вспышками темноты и молний Фена успевала подумать о том, почему они не погружаются. Найти ответ в отсутствии одного из членов экипажа. И даже мысленно хихикнуть над словом «член». Как символично, учитывая то, где он вероятно пропадает. Карин явно подлила в кофе чего-то покрепче. Нужно было разбить-таки эту чертову чашку. И снова вспышка темноты — ослепляющей где-то под солнечным сплетением, будто глоток уксуса.                     Топот шагов за дверью и темнота.                     — Останься, я тебе говорю. А если она проснется…                    — Что значит — если?             Голоса прорезаются сквозь толщу воды, двоятся и распадаются нестройным эхом, как в утробе пещеры, где только что бродила Фена. Очередной кошмар захватил ее и оставил заложницей собственного сознания.              — Дал бы договорить сначала. Если она проснется одна, то никто, — судя по звуку, Карин хмыкнула, показывая кого именно подразумевает под словом «никто», — ей даже воды не подаст. Ее нельзя оставлять одну. Береги свою госпожу, а я пошла, — здесь отчетливо слышалась насмешка. Возможно, собеседница Юкимары даже показала ему язык, но Фена этого не видела. Она могла позволить себе еще немного поиграть в игру «если я его не вижу, он не видит меня», но, судя по всему, случилось что-то серьезное. — Шитан взрослый мальчик, а меру знает не всегда, могу поставить свой ствол на то, что опять забылся в объятьях очередной красотки и дрыхнет, — удаляющийся голос с обманчивой ленцой. Звучащий словно из-за плеча.                           «Так вот оно что…»                    Фена уже подумывала «проснуться», но судя по диалогу воинов, пока что ничего страшного не произошло. Ее друзья достаточно компетентны — уж в этом у нее был не один повод убедиться — чтобы приручить ситуацию почти любой сложности. Право, здесь их никто не должен был поджидать с коварной засадой. Проходной пунктик на карте, которых множество. И все же, может стоит отпустить Юкимару? Мало ли что там происходит на самом деле? Еще бы голова так не кружилась ото сна...                    Ничего не попишешь — нужно быть ответственной девочкой: пора вставать. Она почти собралась с силами, дабы совершить этот маленький для человечества, большой для Фены Хаутман подвиг, как тут произошло нечто, смешавшее первоначальные планы девушки.              Ее голова приподнялась как бы сама собой, без помощи хозяйки. И опустилась обратно. Ну почти. Теперь она лежала выше, на чем-то мягком и теплом, а еще ощущала затылком ритм мерного и спокойного дыхания. Стоило приоткрыть один глаз, чтобы убедиться: да, так и есть, она лежит на коленях Юкимары. Ну, прощай Шитан, теперь она точно никуда не сдвинется.                    И, как показывала практика, приоткрывать один глаз всегда было плохой приметой для Фены.                    — Как ты? — она вздрогнула. — Уже проснулась?                     — А к-как ты п-понял?                     Юкимара ничего не ответил, рассеянно поглаживая светлую прядь. Невесомо, так, чтобы хозяйка волос ни за что на свете не догадалась о нехитрых движениях где-то за пределами видимости.                     — Судя по всему, ты потеряла сознание от истощения, — сказал он. — Как давно с тобой это?       — Что?                     — Твои кошмары.                    Теперь молчала Фена. И что тут скажешь, когда дело вовсе не в том пожаре, на который думает Юкимара. Вместо ответа она спросила:                    — А что с Шитаном?                     — Ты же все слышала, — укорил ее парень. У него был усталый голос человека, который берет на себя больше, чем может вынести.                    — Не все.                     — Зачем ты споришь?                    — Я не спорю. Я волнуюсь. Может, ему нужна помощь? А ты тут, со мной.                     — Хочешь, чтобы я ушел.                     — Я не это имела в виду! — Фена приподнялась на руках, чтобы заглянуть в лицо мечника, и его рука невольно осталась лежать у нее на плече.                    — Да никуда он не денется, — вздох. — Ты же знаешь Шитана.                    — Если первой его найдет Карин, сочувствую, — пробормотала Фена, вновь опускаясь, где лежала.       Было трудно фокусироваться на предмете беседы, не закрывать глаза и не думать о ладони, согревающей плечо. Кажется, аж полегчало. Или это оттого, что сердце быстрее забилось? Хоть бы он не заметил, хоть бы не заметил, ну пожалуйста-а!                    Заметил.                    — Тебе хуже.                     — Неправда!                    — Ну вот опять ты споришь! Давно тебя не воспитывали.                     Он отбирает свою ладонь у Фены, по крайней мере ей кажется именно так. Она зажмуривается в ожидании «урока». Но вместо подзатыльника, рука Юкимары ложится на белобрысую макушку аккуратно, чтобы не расплескать тепло, и треплет волосы.                     — Чтоб ты знал, — бормочет она в колени друга, — мне очень даже хорошо, — и надеется в равной доли противоречия, что он ее не слышал.